ДИКАРЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ

КУПИТЬ СБОРНИКИ КОНФЕРЕНЦИИ "ДИКАРЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ"

sult — Tue, 04 Oct 2016 12:31:33 GMT

Для того, чтобы приобрести сборники конференции «Дикаревские чтения», а также книги по истории, фольклору и этнографии казачества, изданные под эгидой «Дикаревских чтений», надо написать запрос на электронную почту: dikar1994@rambler.ru. Семенцову Михаилу Васильевичу. Больше эти книги не продают нигде.

ОРУЖИЕ ОФИЦЕРОВ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА КОНВОЯ В СОБРАНИИ КГИАМЗ

sult — Mon, 08 Feb 2016 15:42:53 GMT

Б.Е. Фролов, Т.В. Юрченко (Краснодар)
ОРУЖИЕ ОФИЦЕРОВ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА КОНВОЯ
В СОБРАНИИ КГИАМЗ
Старшинство Собственного Его Величества конвоя ведется с 18 мая 1811 года. Именно это число стоит на письме военного министра России к херсонскому военному губернатору Дюку де Ришелье с сообщением о желании императора «иметь при себе в числе гвардии своей конных сотню казаков от войска Черноморского из лучших людей…» [1]. 20 мая 1815 года Черноморская гвардейская сотня получила название 4-го эскадрона лейб-гвардии Казачьего полка, а 19 июня 1813 года – 7-го эскадрона [2]. 1 июня 1842 года «Положением о Черноморском казачьем войске» 7-й эскадрон переименован в лейб-гвардии Черноморский дивизион, числящийся в составе Отдельного гвардейского корпуса [3].
В связи с образованием в 1861 году Кубанского казачьего войска Черноморский дивизион был соединен с лейб-гвардии Кавказским казачьим эскадроном Собственного Его Величества конвоя. Таким образом, образовались 1-й, 2-й и 3-й Кавказские казачьи эскадроны, комплектовавшиеся из кубанских и терских казаков. Подобное смешанное комплектование оказалось очень неудобным и 7 октября 1867 года терских казаков выделили в отдельный эскадрон, а из кубанцев составили лейб-гвардии 1-й и 2-й Кубанские казачьи эскадроны конвоя [4]. Положением о конвое 1889 года в его составе предусматривались: штаб, лейб-гвардии 1-й и 2-й Кубанские казачьи эскадроны, лейб-гвардии 1-й и 2-й Терские (старшинство с 1832 г.) и команда лейб-гвардии Крымских татар [5]. В 1891 году эскадроны были переименованы в сотни. Далее, вплоть до 1917 года серьезных изменений в структуре конвоя не происходило.
В составе императорского конвоя прошли службу тысячи кубанских казаков и офицеров. В фондах Краснодарского государственного историко-археологического музея заповедника (КГИАМЗ) отложились личные вещи некоторых из них. Особый интерес представляют два кинжала, принадлежавшие Н.Я. Кухаренко (КМ – Ф 3 – 12) и В.С. Скакуну (КМ – 8112). Кинжал первого из них имеет прямой обоюдоострый клинок с двумя радиусными долами, образующими центральное ребро. По всей длине клинка вытравлен орнамент, напоминающий рогообразные завитки. На пяте у рукояти вырезана короткая надпись арабскими буквами, частично скрытая щечками рукояти (прочитать ее не удалось). Обойма («наконечник») рукояти, две крайние цилиндросферические головки заклепок и средняя в форме «кабашона» – выполнены из серебра, украшены крупной зернью, резным орнаментом и чернью.
Ножны деревянные, обтянуты черной шагрированной кожей. Серебряные устье и наконечник ножен орнаментированы в стиле «чаркас – накыш (черкесский орнамент) – овалы, запятые… [6]. На обратной стороне устья черневая надпись: «Отцу командиру Николаю Яковлевичу Кухаренко от верных ему нижних чинов лейб-гвардии 2-го Кубанского эскадрона Собственного Его Величества конвоя 15 августа 1887 г.». Общая длина кинжала – 570 мм, длина клинка – 430 мм, ширина клинка – 40 мм, длина в ножнах – 595 мм.
Младший, третий сын известного кубанского атамана Якова Герасимовича Кухаренко – Николай Кухаренко – родился 8 ноября 1850 г. [7]. В 1866 г. поступил в 3-е военное Александровское училище. Выпущен на службу по второму разряду хорунжим в войско Кубанское в 1868 г. Но молодой офицер не спешил покидать Москву и его уже собирались отправить к месту службы с помощью жандармов [8]. По прибытии на Кубань Николая зачислили в 8-й конный полк, а уже 21 февраля 1869 года перевели в учебный дивизион Кубанского войска [9]. В этом же году по собственному желанию отчислен назад в 8-й конный полк. 31 декабря 1870 г. зачислен в Кавказский конный полк. 29 сентября 1871 г. переведен в Кавказскую учебную роту, а 14 января 1872 г. во 2-й лейб-гвардии казачий эскадрон Собственного Его Величества конвоя с переименованием из сотников в корнеты. В 1873 г. поручиком спущен на льготу.
В русско-турецкую войну 1877 – 1878 г.г. вместе с конвоем находился в действующей Дунайской армии [10]. 14 – 15 июня 1877 г. в присутствии императора находился на артиллерийской позиции у крепости Никополь; с 26 по 29 августа «при четырехдневном артиллерийском бое под Плевной». В сентябре прикомандирован по высочайшему повелению в состав эскадрона к гвардейскому корпусу для военных действий [11]. 4 октября участвовал в рекогносцировке Горного Дубняка, которая завершилась перестрелкой; 12 октября – в сражении при Горном Дубняке; 16 октября – при взятии отрядом генерал-адъютанта Гурко Телишской позиции. В октябре он вместе с эскадроном возвратился к Императорской Главной квартире. Далее в послужном списке Кухаренко указаны только «движения» вместе с Главной квартирой. В апреле 1878 г. эскадрон прибыл на службу в Петербург. За отличия в делах против турок произведен в штабс-ротмистры и награжден орденом св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом.
В 1880 г. Н.Я. Кухаренко нес службу при высочайшем дворе в Ливадии. 30 августа 1882 г. назначен командующим лейб-гвардии 2-м Кубанским казачьим эскадроном. 30 августа 1888 г. произведен полковником по Кубанскому казачьему войску [12]. В 1891 г. Н.Я. Кухаренко назначили командиром 1-го Таманского полка, находившегося в Туркестане в составе Закаспийской конной казачьей бригады [13]. 2 августа 1892 г. в 6 часов утра он скончался от холерного поноса. В описи находившихся при нем вещей указан и кинжал серебряный с поясом [14]. По духовному завещанию все имущество отошло его жене Эрминии Адольфовне, дочери генерал-майора Адольфа Феликсовича Арцишевского. Вероятно, от нее кинжал поступил в Кубанский войсковой музей.
Командир лейб-гвардии 1-го Кубанского казачьего эскадрона полковник Василий Саввич Скакун родился в 1837 году [15]. В службу вступил казаком 3 сентября 1853 года в 12-й конный полк, 6 августа 1854 – стал урядником. 27 февраля 1859 года поступил юнкером в лейб-гвардии Черноморский казачий дивизион. При расформировании в 1861 году этого дивизиона высочайшим приказом от 30 апреля корнет Скакун переведен в лейб-гвардии 1-й Кубанский казачий эскадрон [16]. В 1865 году произведен в поручики, в 1871 – в штабс-ротмистры. С 1876 г. нес службу командиром взвода при Высочайшем дворе в Крыму и в том же году командирован в действующую Дунайскую армию. 30 августа 1877 года получил чин ротмистра. 14 августа 1878 года назначен командиром лейб-гвардии 1-го Кубанского казачьего эскадрона. Через три года – 30 августа 1881 года – произведен в полковники.
Василий Саввич имел немало наград. В 1866 г. ему пожаловал бриллиантовый перстень в память бракосочетания наследника цесаревича. 30 августа 1867 года он награжден орденом Станислава 3-й степени, в 1873 году – орденом Анны 3-й степени. За отличие в делах 1877 года под Горным Дубняком награжден золотой шашкой с надписью «За храбрость». В 1877 году ему пожалован орден Станислава 2-й степени с мечами. В память нахождения императора в Дунайской армии получил вензелевое изображение имени императора. 28 апреля 1878 года удостоен ордена Румынской звезды с мечами. В 1882 году Скакун награжден вензелевым изображением в бозе почившего императора Александра Николаевича.
В.С. Скакун был женат на дочери отставного коллежского регистратора Чечеткина – «девице Евдокии Иосифовне» [17]. Имел сына Сергея 1865 года рождения и дочь Аннон 1868 года. По устным источникам Скакун до 1919 года проживал в станице Атаманской, где и был убит анархистами.
Кинжал В.С. Скакуна имеет прямой обоюдоострый двудольный клинок ромбического сечения. Рукоять серебряная с костяными вставками на лицевой стороне головки и основания, инкрустированными золотой проволокой. Ножны обтянуты черной кожей. Прибор ножен состоит из устья со скобой, наконечника и двух ребер, закрывающих промежуток между устьем и наконечником. С лицевой стороны этот промежуток закрыт костяной пластинкой с золотой насечкой. Устье и наконечник украшены гравированным растительным орнаментом в черкесском стиле и филигранными медальонами. На обратной стороне устья выгравирована надпись: «В.З. Памяти полковнику В.С. Скокуну от Л. Гв.: Собствен: Его Вел. Конвоя 1-го Куб. Э. 17 окт. 1884 г.»
Кинжал был найден при пахоте земельного участка в артиллерийской гильзе. 4 июня 1987 года передан в дар музею жителем станицы Ново-Леушковской И.А. Фибреем [18].
Кинжалы Н.Я. Кухаренко и В.С.Скакуна имеют несомненный художественный интерес. Перед нами прекрасные образцы клинкового и ювелирного мастерства дагестанских златокузнецов. Их декор несет на себе влияние черкесской орнаментики, интерпретированной в рамках традиционного дагестанского узора. Еще выше историческая ценность кинжалов, как вещей мемориальных, принадлежавших двум известным офицерам Кубанского казачьего войска (статья подготовлена при поддержке РГНФ и администрации Краснодарского края, проект 06-01-38107 а/Ю «Подготовка каталога этнографических коллекций и предметов холодного оружия, имеющих украшения из художественного серебра ХVIII – нач. ХХ вв. из фондов КГИАМЗ им. Е.Д. Фелицына»).
ПРИМЕЧАНИЯ
1. ГАКК (Государственный архив Краснодарского края). Ф. 254. Оп.1. Д. 453. Л. 25.
2. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 1429. Л.51; ПСЗ. Собр. 1. 1816. СПб., 1830. Т. 33. Ст. 26181; Фролов Б.Е. Черноморская сотня лейб-гвардии Казачьего полка // Отечественная война 1812 года. Энциклопедия М., 2004. С. 771.
3. ПСЗ. Собр. 2. 1842. СПб., 1843. Т. 17. Ст. 15809.
4. ГАКК. Ф. 332. Оп. 1. Д. 1205. Л. 197.
5. Положение о Собственном Его Императорского Величества конвое // Кубанская справочная книжка. Екатеринодар, 1891. С. 111 – 123.
6. Аствацатурян Э.Г. История оружейного и серебряного производства на Кавказе в XIX – начале XX в. Дагестан и Закавказье. М., 1977. Т. 1.; Она же. Дагестанские мастера серебряного и оружейного дела в городах Северного Кавказа и Закавказья в конце XIX – начале ХХ века. Советская этнография (Отдельный оттиск) М., 1976; Она же. Оружие народов Кавказа М., 1995; Шиллинг Е.М. Кубачинцы и их культура. М., – Л., 1949; Ильчук Н.М., Художественная обработка металла в лакском селении Кумух // Советская этнография. 1958. № 3.
7. Федина А.И. Новые материалы к биографии писателя Я.Г. Кухаренко // Третьи кубанские литературно-исторические чтения: Материалы научно-теоретической конференции. Краснодар, 2001. С. 44.
8. Там же. С. 45, 47.
9. ГАКК, Ф. 332. Оп. 1. Д. 223. Л. 37.
10. ГАКК, Ф. 332. Оп. 1. Д. 1007. Л. 64. об.
11. Там же. Л. 65.
12. Галушкин Н.В. Собственный Его Императорского Величества конвой. М., 2004. С. 286.
13. ГАКК. Ф. 388. Оп. 2. Д. 127. Л. 358.
14. ГАКК. Ф. 388. Оп. 2. Д. 159. Л. 14.
15. ГАКК. Ф. 332. Оп. 1. Д. 1007. Л. 14.
16. ГАКК. Ф. 318. Оп. 1. Д. 507. Л. 1.
17. ГАКК. Ф. 332. Оп. 1. Д. 1007. Л. 15 об.
18. КГИАМЗ. Фонды. ПИК – 13721.
Впервые опубликовано: Фролов, Б.Е, Юрченко Т.В.Оружие офицеров Его Величества конвоя в собрании КГИАМЗ [Текст] / Б.Е. Фролов, Т.В. Юрченко Т.В. // Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Северного Кавказа за 2005 год. Дикаревские чтения (12) [Текст] : материалы Северокавказской научн. конф., Краснодар, 22-23 сент.2006 – Краснодар : РИЦ «Мир Кубани», 2006. – С. 355-363

08. 02. 2016 в раздел "КАТАЛОГ СТАТЕЙ" была добавлена статья Б. Е. Фролова, Т .В. Юрченко« ОРУЖИЕ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА КОНВОЯ В СОБРАНИИ КГИАМЗ"

О НЕКОТОРЫХ АСПЕКТАХ УПОТРЕБЛЕНИЯ АЛКОГОЛЯ И БОРЬБЫ С ПЬЯНСТВОМ НА КУБАНИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ХIХ – НАЧАЛЕ ХХ Вв.

sult — Fri, 03 Jul 2015 20:34:03 GMT

03. 07. 2015 в раздел "КАТАЛОГ СТАТЕЙ" была добавлена статья С.Г. АЛЕКСАНДРОВА,М .В. СЕМЕНЦОВА« О НЕКОТОРЫХ АСПЕКТАХ УПОТРЕБЛЕНИЯ АЛКОГОЛЯ И БОРБЫ С ПЬЯНСТВОМ НА КУБАНИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ХIХ – НАЧАЛЕ ХХ Вв.»

Сегодня не нужно пояснять, насколько злободневна и болезненна проблема алкоголизации населения для современной России. Разрушенные семьи и брошенные дети, тяжкие преступления, нравственная и физическая деградация народа – таковы плоды пристрастия к алкоголю.Знакомство человека с алкоголем насчитывает почти пятитысячелетнюю историю (1). Российская Федерация занимает одно из первых мест в мире по его потреблению – 14 литров спирта в год на душу населения. Причем эта статистика учитывает и грудных младенцев, так что реальная цифра потребления взрослыми значительно выше. Между тем Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) считает, что уже 8 литров алкоголя на 1 человека в год – это предел, который угрожает генофонду нации. По оценке аналитиков ВОЗ, непомерное употребление алкоголя является причиной третьей части общего числа смертей. Смертность от причин, связанных с употреблением алкоголя, в нашей стране за период с 1991 по 1999 год выросла более чем в 3 раза. От 25 до 30% разводов происходят из-за пьянства одного из супругов. По данным Министерства здравоохранения и социального развития Российской Федерации, в России в 2001 году зарегистрировано более 2,5 миллионов алкоголиков, т.е. людей, которым диагноз «алкоголизм» поставлен медиками официально (на медицинском языке он звучит несколько мягче – «постоянная алкогольная зависимость»). В то же время фактически страдающих алкоголизмом людей гораздо больше (2).

Алкоголизм порождает качественные изменения генофонда народа в сторону деградации и физического уродства, а также нарушает социальное здоровье общества.

Указанные проблемы не являются пороками современного общества. С достаточно высокой остротой они обозначились в России в дореволюционный период (вторая половина ХIХ – начало ХХ века). Несмотря на высокую социальную значимость, изучение проблемы употребления спиртных напитков на Кубани и борьбы с этим пороком в обществе в досоветский период, еще не стало объектом специального изучения. Данная статья не претендует на обобщающий характер. Её цель обозначить имеющиеся проблемы и наметить перспективы их исследования.

В традиционной системе ценностей восточнославянского населения Кубани, прежде всего – кубанского казачества, пьянство и разгульный образ жизни всегда осуждались (3). В отношении казачества этот тезис подтверждается наблюдениями того времени: «По всему видно, что это люди трудолюбивые, не очень предающиеся пьянству, несколько зажиточные» (4).

В целом употребление спиртных напитков в казачьей среде было строго ограничено «особыми случаями». По мнению С.К.Сагнаевой «даже если некоторые дореволюционные авторы и пишут о “разгульном” поведении» казаков во время праздников… не следует понимать все это в сегодняшнем контексте» (5).

Православная церковь строго осуждала пьяный разгул в праздники: «… Наш приходской священник уже десятки лет твердит своим прихожанам, что Святая Церковь установила масленицу вовсе не для бесшабашного разгула, а для того, чтобы приготовиться к встрече Великого поста, почему и дни Масленицы следует проводить так же, как и дни Великого поста» (6).

Особую религиозность кубанцев в прошлом признавали многие бытописатели. «Казаки – народ в высокой степени религиозный и чтит строго посты и праздники. Честность, религиозность, преданность Царю и Отечеству, любовь к Храму – это исконные нравственные качества казака», – отмечал В. И. Майгур (7). Однако, так как «в важнейших случаях» водка потреблялась «через меру» – это приводило к поступкам не сообразным православной нравственности, но пьяный разгул был более характерен для жителей кубанских городов, нежели станиц. Так, по сведениям корреспондента из г. Майкопа, Масленица в этом городе отмечалась с большим разгулом. «Обыкновенно из года в год, в масленичный понедельник, рано утром, на каждой улице собирается кружок баб. Гурьбой они направляются в дом, где есть парень или девица, волоча за собой на веревке пенек, который привязывают к ноге «виновника» или «виновницы» (тем молодым людям, которые уклонились от вступления в брак – С. А., М. С.). Побывав таким образом в нескольких домах и собрав приличную дань, бабы покупают водки и напиваются до безобразия… Никем не останавливаемые, эти женщины, напившись что называется «до зеленого змия», начинают набрасываться на первого встречного с нахальством требуя выкуп…» (8).

В народе считали, что «пьянство, разврат, леность… ведут за собой презрение со стороны честных и добропорядочных лиц и имя «басурманина» и «бездельника» (9).

Много спиртного употреблялось в день свадьбы («больше всего в этот день выпивается водки») (10). Потребление алкоголя регламентировалось определенными обычаями. Так, к примеру, считалось, что если гость не допьет вино за столом – хозяину плакать от незаслуженной обиды (11). Вообще же «пословица не мимо молвится» и пьянство еще со времен Запорожской Сечи окружалось ореолом бахвальства и удали – «Не на то кубанец пье, що у iого е, а на то, що буде…» (12).

Как уже отмечалось, с особым размахом праздновались свадьбы. «Свадьбы обходятся дорого; главный крупный расход падает на напитки: водки выпивается на бедной свадьбе от 3 до 10 ведер, а на богатой от 5 до 20 и более» (13).

Во многом пьянство в станицах объяснялось одним: «Кабак – это общий приют в праздное время, одинаково приютный как для казака, так и для иногородца. По неимению в станицах дешевых театров, чайных и других публичных заведений, кабак – единственное место увеселения в праздники…» (14).

Большую роль в борьбе с бытовым пьянством на Кубани играли станичные атаманы. Свидетельства об этом содержатся в работе О. В. Матвеева, который ссылается на воспоминания старожилов кубанских станиц: «…Атаман был нетерпим к развратникам и пьяницам: «…у нас тут Сокол был, фамилия, – рассказывал С. Г. Быбык. – Тоже, любил выпить. Горшки были глиняные, и чашки, и миски, и глэчики, большие макитры. А вин прийдэ пьяный, побье. Жинка терпела, терпела, пошла и доложила атаману. Вин вызвав його: “Шо ж ты, стерва каже, водку так привык пыть?” <…> И по морде ему дав. С тех пор Сокол с год вообще не пыв водку» (15). И. А. Бирюк, рассказал об атамане станицы Мингрельской – Вахно: «Большой хозяин. Презирал вот этих картежников, пьяниц, гуляк… Если пришло время работать в поле, он запрягае лошадей, берет козакив и дворами. Шоб уси булы в стэпи на работе. И если пиймав там пьянствие, в карты гуляе, то уже им дасть пэрцу» (16).

Представители казачьей интеллигенции, офицерства, духовенства понимали пагубность алкоголизации кубанцев. Одним из борцов с чрезмерным злоупотреблением спиртным был полковник Никифор Кириллович Камянский, проживавший на хуторе рядом со станицей Роговской. Он сурово спрашивал с пьяниц и разгильдяев. «Случилось, что как – то в воскресенье он ехал к обедне… Проезжая мимо одного кабака, он увидел две – три фигуры, беспомощно стоявшие на четвереньках, а в кабаке раздавались шум, крик и песни. «Стой – крикнул дядя кучеру. – А кто там в кабаци, выходьте сюди, ач бiсовi душi! Так отак ви праздник справляете, до церкви звонять, а ви уже понапивались i рачки коло кабака лазите! Щоб уси були у церквi сегодня!» (17).

Освещение проблемы пьянства и пагубности его последствий для личности нашло широкое отражение в устном народном творчестве восточнославянского населения Кубани.

Пристрастие к спиртному порицают многие традиционные пословицы и поговорки кубанцев. В их числе следующие: «Було б выно, а пьяни будуть», «Водка горэ робить», «Выно входэ, ум выходэ», «Выно работи нэ товарищ», «Муж пье, а жинка горшкы бье», «Пыть до дна, нэ бачить добра», «Работа деньгу копэ, а хмель – топэ», «Кто водку любэ, сам сэбэ губэ» (18); «Держить жинку в руках, а стакан никогда» (19) и целый ряд других.

Действенным средством борьбы с пьянством, как и со всяким грехом, церковь видела в очищении души через таинство Покаяния и Причастия. «Пьянство воспринималось как большая беда, нередко связываемая с кознями нечистого: «Поп у церковь зовет, а неумытый (черт) в духан прет»... При этом пристрастие к вину приводит человека не только к физической, но и к душевной гибели. О масштабах пьянства говорит следующая пословица: «Погибает больше людей в вине, чем в воде» (20). Гибельное влияние спиртных напитков на здоровье описывается таким образом: «Кто чарки допивает, тот века не доживает» (21).

В песенном фольклоре кубанских казаков тема вреда, наносимого пьянством, также нашла свое отражение.

В значительном количестве лирических песен раскрываются личные переживания героев, связанные с негативным отношением к употреблению спиртных напитков, его последствиям. Песня «Ой там за яром» рассказывает о юной казачке, вынужденной выйти замуж за жестокого, пьющего человека: «А мий тепер пье, та все мене бье…» (22).

Порицание казаков, злоупотребляющих спиртными напитками содержит песня «Что под яблоней, под кислицею»: «…Тяжело, когда ты пьяным напиваешься, да и мною, конем, выхваляешься» (23).

Отрицательное отношение к систематическому употреблению алкоголя, отображено в песне «Ой, пье козак, пье»:

Ой пье, ой пье козак, пье,

Бо в казака гроши е.

А за ным, за ным його ридна маты

Гирко, гирко слезы лье (24).

Пагубность алкогольной зависимости выразилась в песне «Помалэсэньку, потыхэсэньку»:

…Я пьяныченьки нэ робитныця, –

Дэнь и ничку пье.

А як прыйдэ из корчмы до дому, –

Мэнэ молодую бье (25).

Об этом повествует и другая казачья песня «Ой, вэрба, вэрба» (26).

Злоупотребление спиртными напитками и наносимый этим вред для экономического благосостояния семьи в целом подвергаются общественному осуждению и в шуточной песне – «Чоловик пропыв помэло»:

Чоловик пропыв помэло,

Жинка – в хате шо було…

Пропыв гуску, щей тэля,

Жинка хату й кобэля!

Ой горэ ж мэни, горэ,

Ничого нэма на двори… (27).

Целый пласт казачьих песен раскрывает трагичность этой пагубной привычки и ее последствий. Типичной в этом отношении является песня «Ой зацвила червона калына»:

… Горэ ж мэни, моя ридна маты,

Жыты из пьяныцею.

Що пьяныця та й нэ каеться

И дэнь, и нич пье… (28).

В Государственном архиве Краснодарского края сохранились документы, свидетельствующие о практиковавшихся наказаниях, иногда – достаточно серьезных, за неумеренное употребление спиртного. Один из них датируется 1801 годом: «Как находящийся… в писарской должности казак К. Вербыцкий замечен в пьянстве,… от нынешней должности его отреша, отослать в кордон на службу, донеже не исправит себя» (29). Имеются и другие факты, некоторые – достаточно курьезны. Так, в 1803 году в Черноморском казачьем войске был всего один врач, который «обращается в частой напитости и содержится для вытрезвления под караулом» (30).

Вообще употребление спиртных напитков на Кубани стало активно распространяться в конце ХIХ века. В каждой станице насчитывалось по несколько, иногда – больше десятка, различных питейных заведений (трактиров, кабаков, духанов, шинков, погребков, постоялых дворов и т. п.). В станице Усть-Лабинской, например, только на базарной площади размещалось три духана, в которых часто возникали драки. Очень бойко торговля спиртными напитками шла и на ярмарках (31). В станице Воронежской было два кабака и один на хуторе. Населением станицы водки потреблялось 5,3 ведра на душу населения. Современные информаторы – старожилы отмечали, что раньше (до революции 1917 г.) «пили немного, но были отдельные пьяницы, в основном среди мастеровых» (32). По словам К. Черного, «на пьянство народ смотрит не так строго, как на другие недуги нравственности, поэтому в важнейших случаях потребляется водка, часто – через меру. Всякие торжественные случаи: разговенье, заговенье и, в особенности, свадьбы, сопровождаются пьянством» (33). По свидетельству Ф. Р. Арканникова, из типично распространенных в станице Николаевской напитков, «употребляются: квас, вино и водка; последней выпивается очень много» (34). Л. Я. Апостолов отмечал: «Пьянство, к счастью, развито не очень сильно, и пьяница всегда находится в презрении, но в свободное время, и в особенности, на Рождество и другие праздники, бывает бесшабашное пьянство» (35).

О том, что пьянство было серьезной проблемой в казачьем крае свидетельствует творчество «кубанского кобзаря» А. Е. Пивня. По словам В. Бардадыма, «зеленому змию» поэт посвятил много произведений, и все они читаются с неослабным интересом, так как написаны талантливо, с искренним желанием искоренить среди казаков этот пагубный порок (36). Среди произведений Пивня выделяется большая сатирическая поэма порицающая пьянство – «Горiлка як та гарна дiвка, хоч кого з ума зведе». Эта злободневная тема нашла отражение и в других произведениях поэта и знатока черноморской старины – «Пьяному, як дурному – закон нэ пысанный», «Дыво – не горылочка», «Чи помогае горилка у доброму дилы?» (37).

Табаководство, наибольшее развитие которого произошло по левобережью Кубани, также способствовало увеличению процессов алкоголизации станиц. «Учителями» в этом отношении явились малоазийские греки и турки, выходцы, преимущественно, из Трапезунда. Обстановка на табачных плантациях самым гибельным образом сказывалась на общественной и семейной нравственности (38). По наблюдениям журналиста В. И. Майгура, нахождение и работа на плантациях девушек – вели их к растлению и спаиванию. Плантаторы «…возвели разврат в степень культа: нанимают музыкантов, запасаются водкой и вином… и по вечерам… происходят возмутительные оргии» (39).

Пьянство в народной казачьей среде воспринималось как «болезнь», имеющая особую этиологию и способы лечения («Если кто приснится пьяным – значит он болен») (40). Это подтверждается сведениями, почерпнутыми из народной медицины кубанцев. К примеру, считалось, что для того, чтобы сделать человека пьяницей, необходимо было на свадьбе или каком-нибудь празднике слить остатки из всех рюмок и дать выпить тому, на кого «держишь зло» (41). От пьянства пытались лечить, используя оригинальные способы. Они должны были вызвать у человека устойчивое отвращение к употреблению алкоголя. Больного следовало напоить «Марьиной травой» – выжать в стакан конский навоз и дать выпить пьянице (42) или добавить в водку лошадиный пот *. Невеста, узнав, что ее жених пьяница, в церкви должна отпить благословленного вина (кагора) из ритуальной чаши и «не выпускать его изо рта и не проглотить». Когда же она будет обходить вокруг аналоя, то должна незаметно выпустить вино в платок. После обряда венчания следовало слить вино с платка и поить им жениха, добавляя в чай, квас (43).

Православная церковь сурово осуждала пьянство. Однако отдельные священники были пристрастны к этой пагубной привычке: «Живя с ними (паствой – С. А., М. С.) одной жизнью, разделяя с ними радости и горе, оно (священство – С. А., М. С.) не чуждо было и слабостей того же народа…, но народ любил их и уважал в простоте своего сердца» (44).

Винокуренные заводы занимали второе место в финансовой доле экономического оборота Кубанской области (45). В начале ХХ века самым распространенными хмельными напитками на Кубани были самогон или горилка, приготовлявшиеся из пшеницы или фруктов, с добавлением сахара и дрожжей. Кубанские виноградные домашние вина, производимые преимущественно в западных районах области, на внутреннем российском рынке конкурировали с бессарабскими и крымскими винами (46).

Увеличению количества людей, употреблявших алкоголь в больших количествах, на Кубани противостояли станичные общества. Например, в 1848 году общественное правление станицы Лабинской постановило применить телесное наказание к супругам Пахомовым «за буйство и непослушание друг друга в нетрезвом виде». Оно выразилось в 25 ударах розгами мужа и столько же жены. Им предписывалось «впредь не делать таковых поступков, а жить в миролюбивом состоянии, как должно хорошему хозяину» (47).

Один из пунктов 1 главы «Положения об общественном управлении станиц казачьих войск» (утвержденный Императором 3 июня 1891 года), относившийся и к Кубанскому казачьему войску, на общегосударственном уровне закрепил право станичного сбора «… обсуждать дела, касающиеся… ходатайств об удалении их станичного общества вредных и порочных лиц обоего пола, на основании существующих законоположений…, и о временном, не более как на три года, лишении домохозяев права участия на сборах» (48).

Общественный сход ст. Шапсугской в 1900 году постановил ходатайствовать перед официальными властными структурами о выселении из станицы казака А. Перепелицы «для исправления поведения». В подготовленном послании говорилось о том, что этот казак «подвержен пьянству», устранился от решения семейных проблем и содержания пятерых детей, отнимая у жены последние деньги и пропивая их (49).

В городах области ситуация с распространением пьянства была намного острее. В 1902 году, один из анонимных авторов описал екатеринодарские трущобы, обитатели которых предавались непомерному пьянству. «Кубанские областные ведомости» поместили описание так называемого Ивановского поселка – городского «дна», о существовании которого многие из респектабельных граждан не подозревали.

«Стоит только спуститься по Базарной улице вниз к Кубани, и вашим глазам представится грязная куча тесно прижатых друг к другу маленьких построек, покрытых всевозможным хламом, начиная от камыша, досок и разных тряпок и кончая кусками разного старого железа», – писал он и далее пояснял, что этот поселок основал предприимчивый купец Иванов, а живут здесь обитатели кабаков Старого и Нового базаров, которые за то, чтобы переночевать, платят хозяину 3 – 5 копеек. Большинство жильцов находятся в поселке только ночью, когда «нельзя оставаться в кабаке; все же остальное время они сидят в духанах или толкутся возле них. Случайно попавший сюда человек… вряд ли может выбраться отсюда», – заключал автор заметки, сравнивая обитателей поселка с персонажами Максима Горького (50).

Здесь уместно будет изложить наблюдения С. Подъячева, посетившего в 1902 году Московский работный дом и описавшего беседы с его обитателями: «Спроси у любого, как, мол, сюда попал, – по пьяному делу... Все по пьяному делу... Просто уж очень слабы, ...к вину предвержены. Горе наше нас сюда гонит, а главная причина – слабость к винному делу... Я вот купец... На воле такие деньги заколачивал, а тут вот пятые сутки без делов и уйти нельзя, до гашника пропился. Бить нас надо кнутом, жучить, чтобы помнили...» (51).

Сложившаяся ситуация, при которой непомерное употребление алкоголя «бездомовным» населением, поденными рабочими и беднейшими слоями общества вело к их дальнейшей прогрессирующей деградации и скатыванию на «социальное дно», вызвала необходимость усиления борьбы с этим «социальным недугом».

1 февраля 1904 года по инициативе станичного атамана Шупляка, которую поддержала интеллигенция города, в станице Пашковской была открыта чайная – читальня. Средства на ее функционирование были выделены областным комитетом народной трезвости. Целью нового заведения являлось «отвлечение населения от неразумного препровождения времени в свободные часы» (52).

Социальная и физическая деградация общества, его маргинализация, а так же снижение жизненного уровня напрямую связывались с количеством потребляемого населением алкоголя. К выявлению этой проблемы на Кубани в начале ХХ века отнеслись ответственно.

Впервые за всю историю Екатеринодара, в 1910 году была собрана достаточно обширная статистика «по питиям» (ранее учитывались главным образом доходы с них).

В целом по Кубанской области на душу населения приходилось несколько менее одного ведра спиртного (без учета вин «высшего разбора», которые потребляли лишь избранные слои общества). Рекордсменом явился хутор Тихорецкий – 5,5 ведра на душу населения! На этом фоне Екатеринодар выглядел скромнее – 1,5 ведра на человека. Тем не менее по этому показателю он занимал 1 место среди городов области (53)*.

В настоящее время, по мнению экспертов ВОЗ, если потребление алкоголя на душу населения превышает 1 литр в год, то социально-демографическая ситуация в такой стране становится опасной, под угрозу ставится здоровье нации (54).

Следует отметить, что по данным на 1912 год питейных заведений в городе Екатеринодаре было достаточно много: 148 трактирных заведений «с крепкими напитками», 22 – «без крепких напитков» (55).

Обозначенные негативные тенденции вызвали необходимость созыва в Екатеринодаре 12 – 14 сентября 1913 года Кубанского противоалкогольного съезда. Обсуждались меры борьбы с пьянством. Отмечая, что «число питейных заведений значительно превышает число школ, церквей и всех тех мест, где можно было бы провести свободное время без выпивки», участники съезда предлагали сократить до минимума питейные точки; запретить в них бильярд, музыку и всякие развлечения, а также рекламу спиртного; продажу крепких напитков вести по талонам и т.п (56).

В борьбу с алкоголизацией общества включилась Екатеринодарская дума, обнародовавшая сведения об употреблении спиртного учащимися городских училищ. Статистика была неутешительной: примерно треть учеников оказалась знакома со спиртными напитками уже с младшего школьного возраста (57).

Одной из основных задач антиалкогольной кампании 1913 года явилась борьба за здоровье детей и молодежи. В образовательных учреждениях создавались кружки трезвости. Например, в Александровском реальном училище в такой кружок записались семь педагогов и 270 учащихся первого – седьмого классов. Все члены кружка получали особую именную карточку с надписью «Я дал обет оставаться трезвенником навсегда». Карточку полагалось предъявлять на мероприятиях, подразумевающих употребление алкоголя.

Мероприятия по противодействию «спаивания» жителей области осуществлялись и церковнослужителями. Так, 14 сентября 1913 года в Екатеринодаре состоялся «трезвенный праздник» с крестным ходом по улицам, продажей «трезвеннических значков» с изображением голубя и оливковой ветви, организацией выставки, посвященной вреду, наносимому пьянством. Сообщалось, что около шести тысяч человек приняло участие в шествии и проведенных мероприятиях. При Александро-Невском соборе открылись «трезвеннические курсы», где «хор трезвенников исполнял трезвеннический гимн» (58).

К начале ХХ века среди основных благотворительных и культурно-просветительских учреждений, осуществлявших деятельность по профилактике пьянства и борьбе с ним, выделялись:

1. Екатеринодарское благотворительное общество.

2. Кубанское Александро-Невское религиозное просветительское общество.

3. Кубанское медицинское общество.

4. Кубанский областной комитет попечительства о народной трезвости.

5. Кубанский отдел союза христиан – трезвенников (59).

Коренные жители Кубанской области никогда не были абсолютными трезвенниками. Однако «знать меру», «уметь пить» считалось необходимостью и было естественным для большинства представителей кубанского казачества.

Реализация на практике борьбы за трезвость и осознанного отказа от спиртного, на Кубани имеют яркие примеры. В 1913 году казак ст. Старонижестеблиевской К. Чигрин, вступив в брак, отметил «трезвенническую» свадьбу. Однако его доброе начинание не встретило ни поддержки, ни одобрения у односельчан. Наоборот, станичники упрекали за это «молодого», язвили в его адрес (60).

Дальнейшего развития в подобных формах движение за трезвость не получило. В 1914 году, после начала 1-й Мировой войны, в России был введен «сухой закон».

Как следствие принятия сухого закона, в марте 1915 года в кубанской прессе отмечены «поразительные результаты», связанные с полным прекращением с января того же года торговли спиртными напитками. Число пьяных, задержанных при полицейских участках до вытрезвления, сократилось на 80 %, а в криминальной хронике зарегистрировано лишь «незначительное количество проступков, вроде нарушения общественной тишины и спокойствия» (61).

Вместе с тем, именно после этого на Кубани стало распространяться «араковарение» – приготовление кишмишевой водки в домашних условиях. До этого периода времени сведений о самогоноварении в архивных источниках практически не встречается (62).

В дальнейшем, самогоноварение на Кубани приобрело такие масштабы, что в период революционных событий 1917 года, когда к власти пришло Временное правительство, городским комитетом было издано распоряжение об изъятии из «тайной» продажи «опьяняющих и вредящих здоровью населения» напитков, прежде всего – «кишмишевки». Указанные спиртные напитки предлагалось добровольно сдавать в милицию для уничтожения; в противном случае они насильственно изымались, а на продавцов налагался штраф (63).

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Иванец Н. И., Валентик Ю. В. Алкоголизм. – М., 1988. – С. 7 – 12.

2. Немцов А. В. Алкогольная смертность в регионах России // Население и общество: Информационный бюллетень Центра демографии и экологии человека Института народохозяйственного прогнозирования РАН. – 2003. – № 78. – С. 73 – 79; http://www.bdg.minsk.bu.

3. Бондарь Н. И. К вопросу о традиционной системе ценностей кубанского казачества (ХIХ – нач. ХХ в.) // Из культурного наследия славянского населения Кубани. – Краснодар, 1997. – С. 21.

4. Там же. – С. 7.

5. Очерки по традиционной культуре казачеств России. – Т. 1. – М. – Краснодар, 2002. – С. 583.

6. Северный Кавказ. – 1893. – № 15.

7. Майгур В. И. Станица Шкуринская: Географическое и статистическое описание с планом юрта и станицы // Кубанский сборник. – Екатеринодар, 1913. – С. 272.

8. Северный Кавказ. – 1894. – № 20.

9. Арканников Ф. Ф. Николаевская станица: Статистико-этнографическое описание // Кубанский сборник. – Т. 1. – С. 702.

10. Там же. – С. 563.

11. Ходарев С. С. Станичные суеверия. – Ставрополь, 1997. – С. 48.

12. Юго – Полис. – 1993. – № 2.

13. Харламов М. Суеверия, поверья, приметы, заговоры, собранные в г.Ейске // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. – Тифлис, 1901. – В.29. – С.271.

14. Черный К. Ейский уезд: Статистическое описание // Кубанский краевед. – Краснодар, 1989. – С. 159.

15. Матвеев О. В. Модель исторической картины мира кубанского казачества. – Краснодар, 2003. – С. 32.

16. Там же.

17. Федорова Е. Д. Хуторок полковника Н. К. Камянского // Родная Кубань. – 1998. – №3.

18. Ткаченко П. И. Кубанские пословицы. – М., 1999. – 222 с.

19. Державин Н. С. Материалы по этнографии казачьего населения Кубанской области // Известия Кавказского отдела Императорского Русского географического общества. – Тифлис, 1904. – Т. 17. – Вып. 3. – С. 228.

20. Волкострел Т. М. Отражение православия в пословицах восточнославянского населения Кубани // Православие, традиционная культура, просвещение. – Краснодар, 2000. – С. 89.

21. Полевые материалы М. В. Семенцова.

22. Бигдай А. Д. Песни кубанских казаков. – М., 1896. – Вып. 1. – № 26.

23. Варавва И. Ф. Песни казаков Кубани. – Краснодар, 1996. – С. 111.

24. Там же. – С. 207 – 208.

25. Там же. – С. 219 – 220.

26. Там же. – С. 240.

27. Петрусенко И. А. Кубань в песне. – Краснодар, 1999. – С. 170.

28. Там же. – С. 223 – 224.

29. Бондарь Н. И. К вопросу о традиционной системе ценностей… – С. 21.

30. Семенцов М. В. Традиционная медицина кубанских казаков в Х1Х – начале ХХ века // Кубанское казачество: История, этнография, фольклор. – М., 1995. – С. 148.

31. Кубанские станицы: Этнические и культурно – бытовые процессы на Кубани. – М., 1966. С. 242.

32. Савва М. В., Савва Е. В. Динамика традиционной культуры ст. Воронежской Усть-Лабинского района (1883–1987 гг.). – Краснодар, 1990. – С. 14.

33. Черный К. Ейский уезд… – С. 159.

34. Арканников Ф. Ф. Николаевская станица… – С. 583.

35. Апостолов Л. Я. Географический очерк Кубанской области // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. – Тифлис, 1897. – Вып. 23. – С. 241.

36. Пивень А. Е. Торба смеха и мешок хохота. – Краснодар, 1995.

37. Там же. С. 223 – 224.

38. Кубанские областные ведомости.– 1901. – № 75.

39. Харченко В., Харченко А., Кистерев А. Между Илем и Шебшем. – Краснодар, 1993. – С. 40.

40. Полевые материалы М. В. Семенцова.

41. Семенцов М. В. Традиционная медицина кубанских казаков в Х1Х – начале ХХ века // Кубанское казачество: история, этнография, фольклор. – М., 1995. – С. 155.

42. Полевые материалы М. В. Семенцова.

43. Семенцов М. В. Этномедицинские знания в традиционном свадебном обряде кубанских казаков // Очерки по традиционной медицине этносов и этнических групп Северо-Западного Кавказа. – Краснодар, 2002. – С. 73.

44. Арканников Ф. Ф. Николаевская станица… Указ. соч. – С. 223.

45. Апостолов Л. Я. Географический очерк Кубанской области // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. – Тифлис, 1897. – Вып. 23. – С. 273.

46. Кубанские станицы: Этнические и культурно – бытовые процессы на Кубани. – М., 1966. С. 178.

47. Бондарь Н. И. К вопросу о традиционной системе ценностей… – С. 21.

48. Собрание узаконений и распоряжений Правительства 1891 года. – СПб., 1892. – № 73 (16 июля).

49. Бондарь Н.И. К вопросу о традиционной системе ценностей. – С.21.

50. Кубанские областные ведомости. – 1902. – 12 марта.

51. Храпоничева Е. Дома трудолюбия: Из истории приютов для странников и бездомных // Инженер. – 2000.– № 12. – С.28.

52. Кубанские областные ведомости. – 1904. – 14 февр.

53. Тмутараканский Л. Маленькая статистика за 1910 г. (К потреблению спиртных напитков) // Кубанский сборник. – Екатеринодар, 1912. – Т.17. – С.453 – 476.

54. Дудко Т.Н., Вострокнутов Н.В., Гериш А.А. Раннее выявление детей и молодежи, злоупотребляющих психоактивными веществами. – М., 2000. – С.52.

55. ГАКК. Ф. 460. Оп. 2. Д. 1. Л. 1 – 15.

56. Кубанские областные ведомости. – 1913. – 19 сент.

57. Кубанские областные ведомости. – 1913. – 12 нояб.

58. Кубанские областные ведомости. – 1913. – 21, 24 нояб.

59. Отчет Начальника Кубанской области за 1914 год. – Екатеринодар, 1915. – С. 175, 182, 185.

60. Бондарь Н. И. К вопросу о традиционной системе ценностей… – С. 21.

61. Кубанские областные ведомости. – 1915. – 31 марта.

62. Екатеринодар – Краснодар: Два века города в датах, событиях, воспоминаниях. – Краснодар, 1993. – С. 353.

63. Листок войны. – 1917. – 29 марта.

Впервые опубликовано :

Александров, С.Г., Семенцов, М.В. О некоторых аспектах употребления алкоголя и борьбы с пьянством на Кубани во второй половине XIX начале XX вв. [Текст] / С.Г.Александров., М.В. Семенцов //Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Северного Кавказа за 2004 год. Дикаревские чтения(11) : материалы Северокавказской науч. конф., – Краснодар, 22 – 24 сент. 2005г. – Краснодар, 2005. – С. 258-275.

© Александров С. Г., Семенцов М. В., 2005

* По сведениям, полученным Кузнецовой И.А. от Берлизова А.Е.

* Ведро составляло 12 литров.

"СРАЖЕНИЕ ПОД БАТАЙСКОМ в 1920 ГОДУ"

sult — Sat, 06 Jun 2015 11:53:59 GMT

05. 06. 2015 в раздел "КАТАЛОГ СТАТЕЙ" была добавлена статья А.В. Венкова (Ростов-на-Дону) "Сражение под Батайском в 1920 году"

В истории гражданской войны на юге России есть несколько эпизодов, когда казаки разных войск вынуждены были сражаться с большевиками плечом к плечу в одном сражении. Одним из таких эпизодов является сражение под Батайском в январе 1920 года. Случилось это после падения Ростова и Новочеркасска и отступления Вооруженных Сил Юга России за Дон.

Советское правительство в связи со взятием Ростова и Новочеркасска поставило главному командованию задачу овладеть нефтеносным районом Грозного. Главное командование 26 декабря (8 января) доложило, что «операция для овладения районом Грозного… должна развиваться в западной части Северного Кавказа – в Кубанской области, к защите которого, как житницы Кавказа, противник стянет все свои силы. С продвижением на Кубань и разгромом здесь противника операция на Грозный получит свое естественное и быстрое развитие».

Наиболее опасной силой противника («наиболее крепкой и сильной по численности») главком считал Кавказскую Добровольческую армию (20 тысяч). Туда же на Кавказ, по советским данным, отходил Добровольческий корпус (7 тысяч) и Донская армия (20 тысяч) («однако необходимо указать, что с потерей Новочеркасска и нижнего течения Дона, несомненно, часть донских казаков сложит оружие или же разойдется по станицам»). Предполагалось, что на Кавказ через Одессу и Крым могут быть отправлены «добровольцы» с Украины.

Всего, вместе с резервами, белые, как предполагалось, могли выставить тысяч 90, но, учитывая дезертирство донцов и долгий путь из Одессы до Новороссийска, главком Каменев ожидал встретить на первых порах за Доном и Манычем 65 тысяч штыков и сабель противника.

Со своей стороны красные предполагали выставить 105 тысяч, а со временем – 140 тысяч [1].

Не откладывая дела в долгий ящик, красное командование Юго-Восточного фронта уже 27 декабря (9 января) отдало директиву не дать противнику задержаться на реках Дон и Маныч; 1-й Конной, форсировав Дон, выйти на фронт Ейское – Кущевская, 8-й армии – Кущевская – Мечетинская, 9-й армии – Мечетинская – Великокняжеская (причем конница Думенко должна была броситься через Мечетинскую на Тихорецкую). Туда же, в район Великокняжеской, выходили части 10-й армии и две дивизии из фронтового резерва [2].

Однако судьба распорядилась иначе. 27 декабря (9 января) вечером потеплело и пошел дождь. «Мы вовремя перешли Дон, – вспоминал белый артиллерист С. Мамонтов, – на следующий день это было бы невозможно. Дождь дал нам несколько дней отдыха от красных атак – между нами был непроходимый Дон» [3].

С другой стороны, красноармейцы, вступив в Ростов и Новочеркасск, «расслабились». В ночь с 27 на 28 декабря (9-10 января) в Ростове «всюду вспыхивали пожары, начались грабежи и разгромы магазинов» [4]. Политработник 1-й Конной армии записал в дневнике 31 декабря (13 января): «Грабежи в городе усиливаются… Наши бойцы также орудуют во всю». 1(14) января: «Грабежи по городу и пьянство продолжаются». Упоминается о расстреле 16 бойцов [5].

В тот же день было собрано экстренное совещание военкомов и командиров (до эскадронных) 1-й Конной армии, на котором К.Е. Ворошилов «в речи, полной горьких упреков, огласил мероприятия РВС и потребовал решительного прекращения безобразий, возложив на командиров ответственность за действия тех, кто будет пойман при грабежах» [6].

1(14) января 1920 года командующий советским Юго-Восточным фронтом Шорин из Саратова выслал директиву: «Конной и 8-й армиям в кротчайший срок форсировать р. Дон от устья до Новочеркасска и выдвигаться на фронт Ейск (бывшее укрепление) – Кущевская – Мечетинская…» Подтверждалась директива для 9-й армии и корпуса Думенко. 10-й армии приказывалось «решительно наступать сосредоточенными силами на узком фронте для овладения районом Великокняжеской» [7].

На другой день, 2(15) января, последовал приказ: «Приказываю Конной, 8, 9 и 10 армиям изыскать все средства к скорейшей переправе через Дон и, действуя по строго выработанному плану, в тесном согласии между собою, стремительно форсировать его, памятуя, что всякое промедление способствует усилению боеспособности противника» [8].

Действительно, боеспособность Донской армии и «добровольцев» улучшилась. С. Мамонтов вспоминал: «Мы этими днями хорошо воспользовались, чтобы упорядочить части… Генерал Барбович воспользовался этими днями, когда красные не могли переправиться через Дон, и привел части в порядок. Эскадроны получили пополнение… В эти несколько дней что-то произошло в наших войсках. Это не были больше беглецы, но рвущиеся в бой войска» [9].

Бригада Барбовича была развернута в 4 полка: Сводно-гвардейский кавалерийский, 1-й, 2-й, 3-й Сводно-кавалерийские.

Донцы, отошедшие за Дон, тоже быстро пришли в себя. Вместе с войсками за Дон ушли 300 тысяч беженцев, но эти тысячи были очень негостеприимно приняты на Кубани. Так, в станице Кущевской на мосту через реку стояла кубанская застава с пулеметами и не пускала донцов в свою область. Некоторые донские обозы, углубившиеся на кубанскую территорию, подверглись налетам и ограблению. Ясно было, что уход из области и дальнейшее отступление по чужой земле по зимней распутице приведет к гибели большинства беженцев. Так что вопрос встал, как считали современники, о жизни и смерти донского казачества.

Тысячи беженцев снова потянулись с кубанской территории в прифронтовую полосу. Донская территория к северу от низовьев реки опустела, казачество боялось там оставаться. Тысячи дезертиров, скрывавшихся ранее по домам, присоединились к своим полкам.

Командир 78-го Донского полка А.Мефодиев вспоминал, что казаки смогли кормить лошадей – в хуторе Веселом были найдены склады ячменя – и получить подкрепление: «Мы получили пополнение из молодых казаков из казачьих семейств, уходящих от красных на Кубань, и мораль и воинский дух были неплохими» [10].

К 1(14) января, за пять дней, количество бойцов в Донской армии почти удвоилось и достигло 36470 штыков и шашек, 147 орудий, 605 пулеметов [11]. «Отход за Дон и некоторая передышка вдвое увеличили силу Донской армии, успокоили нервы и вернули самообладание. А первые успехи вернули и активность», – писал Деникин [12]. И лишь войска Кавказской армии, оставившей Царицын и отходившей на Сал, резко сократились до 7247 бойцов при 19 орудиях и 81 пулемете [13].

Донская армия оставалась самой многочисленной. По данным Деникина на 5(18) января:

Донская армия – 18622 штыков, 19140 сабель, 154 орудия.

Добровольцы (в том числе в Крыму и на Одесском направлении) – 25927 штыков, 5505 сабель, 312 орудий.

Кубанцев – 5849 штыков, 2468 сабель, 36 орудий.

Терцев – 1185 штыков, 1930 сабель, 7 орудий.

Горцев – 490 штыков, 552 сабель, 8 орудий.

Астраханцев – 468 сабель, 5 орудий [14].

Фронт от устья Дона до Батайска занимал Добровольческий корпус, которому был придан Кубано-Терский корпус Топоркова. По линии Ростов – Екатеринодар курсировали два легких бронепоезда. Получив подкрепления, Добровольческий корпус достиг численности в 10 тысяч.

От Батайска вверх по левому берегу Дона до Цимлянской держала фронт Донская армия. От Батайска до Богаевской стоял 3-й Донской корпус. По другим данным, между Батайском и Ольгинской стояли кубанцы Топоркова. «…Прочной связи у нас с донцами не было. Они видели нас, мы видели их – это все», – вспоминал офицер-кубанец [15]. По линии Дона у Богаевской – Раздорской – Семикаракорской держал позиции 2-й Донской корпус. От Семикаракорской до Цимлянской – 1-й Донской. 4-й Донской корпус был отведен в тыл в район Мечетинской и играл роль подвижного конного резерва.

Правее Цимлянской отступала с боями за Сал Кавказская армия.

«В тылах Белой армии было невероятное скопление на грунтовых дорогах обозов и закупорка на железных. Дороги были запружены брошенными повозками с домашним скарбом, больными, ранеными казаками», – писал А.А. Гордеев [16].

Английские наблюдатели отмечали: «Как ни удивительно, в то время было много русских офицеров, все еще энергично занимавшихся обменом и продажей награбленного, и те, кто по работе был связан с военным имуществом, заработал огромные деньги. Были даже вспышки кутежей, оргий, азартных игр, и в этом были замешаны некоторые высокие чины. Все это происходило, когда раненые офицеры вешались, а беженцы – в основном офицерские семьи – умирали от холода и голода в поездах, в которые набивались до предела» [17].

Определенным разлагающим моментом стала возобновившаяся борьба за власть между казачьей верхушкой и «добровольцами», образование Верховного Круга казачьих войск Дона, Кубани и Терека.

Советские войска, заняв Ростов, Новочеркасск и еще ранее Царицын, тоже оказались в сложном положении. Потери, эпидемия тифа, дезертирство, разрушенный тыл, паралич железных дорог… «Между Красной Армией и центром образовалась пропасть в 400 верст, через которую ни провезти пополнений, ни произвести эвакуацию, ни организовать санитарную помощь было невозможно…» [18]. По мнению Деникина, пехота красных выдохлась и была деморализована, не потеряла боеспособности лишь конница Буденного и Думенко. Спасением в данной ситуации для красных была лишь победа и окончательный разгром Вооруженных Сил Юга России.

2-4 (15-17) января установилась морозная погода. 3(16) января замерз Дон.

В ночь на 4(17) января конница Думенко выступила на станицу Богаевскую и с помощью 21-й стрелковой дивизии начала бой за переправу.

2(15) января командование 8-й армии получило задание – навести переправы через Дон, чтобы вместе с 1-й Конной армией вести наступление.

3(16) января политработник 1-й Конной армии Орловский отметил, что в ночь с 4 на 5 (17-18) января будет приказ по армии о переправе и наступлении на Батайск. «С наступлением надо торопиться, так как начинается оттепель, и скоро поверх замерзшего Дона пойдет вода, которая сделает невозможным переход через реку» [19].

4(17) января началось наступление красных через Дон на Батайском направлении. Со стороны белых бой приняли Добровольческий корпус Кутепова, Кубано-Терский корпус Топоркова, 3-й Донской корпус Гусельщикова и 4-й Донской корпус генерала А.А. Павлова.

9-я стрелковая дивизия красных начала переправу в районе Гниловской, 12-я стрелковая – из Ростова, и обе повели наступление на Батайск. Орловский отметил в дневнике, что красная пехота действовала вяло и нерешительно. Цепи не достигли Батайска и отошли [20].

С. Мамонтов вспоминал: «Мы отошли, чтобы заманить красную пехоту подальше от прикрытия их батарей на том высоком берегу. Потом все разом повернулись и яростно атаковали красных. Красные никак не ожидали такого фортеля и растерялись. А мы не дали им опомниться и гнали до самого Дона. Только темнота прекратила побоище» [21].

В ночь на 5(18) января переправу через Дон начала 1-я Конная армия: 4 и 6 кавалерийские дивизии – в районе Ростова и Нахичевани, 11-я кавалерийская дивизия вместе с 16-й стрелковой – в районе Аксайской.

33-я стрелковая дивизия переправилась через реку Аксай и атаковала станицу Старочеркасскую.

5(18) января потеплело, началась метель, которая бушевала весь день и всю следующую ночь до утра.

Переправа Конной армии по льду закончилась в 10 утра. 4-я и 11-я кавалерийские дивизии вместе с 16-й стрелковой повели наступление на Ольгинскую, заняли ее и стали преследовать казаков на Хомутовскую, но преследование «захлебнулось в пурге» [22].

3-й Донской корпус Гусельщикова, подчинив себе 10-ю конную бригаду, отстоял Хомутовскую и позиции у Старочеркасской. Красные были остановлены между Ольгинской и Хомутовской у хутора Злодейского.

Часть конницы Буденного после занятия Ольгинской свернула на Батайск, но была отбита «добровольцами».

На ночь 11-я кавалерийская дивизия осталась в Ольгинской, остальные ушли обратно в Нахичевань.

С. Орловский отметил в дневнике, что бой принял затяжной характер, жаловался на переправу, где поверх льда показался тонкий слой воды, признал, что 4-я кавдивизия была «оттиснута от Батайска», так как у белых действовали три бронепоезда. «Конница действует в непривычном для нее пешем строю» [23].

Генерал Сидорин оценил обстановку и послал в войска директиву: «Противник после боя к вечеру 5 января занял конными частями Старомахинский, Ольгинскую и х. Злодейский и лезет в мешок. Более благоприятной обстановки для нас ожидать нельзя. На 6 января приказываю разбить переправившегося через Дон противника. Для чего:

Ген. Гусельщикову – 3-й Донской корпус, – передав в подчинение комкора 4-го конного 10-ю конную бригаду и подчинив себе 1-ю пластунскую бригаду ген. Карповича, атаковать в направлении на Ольгинскую, прочно обеспечив себя со стороны Старочеркасской станицы.
Ген. Павлову – 4-й Донской конный корпус, – подчинив себе 10-ю конную бригаду, атаковать в направлении на х. Злодейский.
Ген. Кутепову – Добровольческий корпус, – сосредоточив всю конницу в районе Батайска (бригада ген. Барбовича и конница ген. Топоркова), атаковать во фланг и тыл Злодейскую группу противника.
Начало атаки всех корпусов с рассветом.

О получении донести. № 064 к. 5 января. 19 ч. 15 мин. 1920 г. Ст. Сосыка. Ген. Сидорин» [24].

Если б донцы и «добровольцы» с рассветом атаковали указанные позиции, то удар пришелся бы по пустому месту (за исключением Ольгинской), так как главные силы Буденного, как мы знаем, на ночь ушли в Нахичевань. Но донцы и «добровольцы» опоздали, а Буденный вновь переправился и пошел уже разведанным путем. Так что бой разыгрался там, где и планировался.

Итак, ясным утром 6(19) января в 7-00 конница Буденного начала переправу у Нахичевани, ее передовые части начали в камышах перестрелку с выдвинутым к Дону штабным эскадроном 1-го Корниловского полка.

Главные силы корниловцев ждали противника под Батайском. У железнодорожного переезда к северу от Батайска был назначен сборный пункт конницы Топоркова и Барбовича. Барбович запаздывал, так как из-за метели выступил к Батайску из села Пеленкино не 5 (18) января вечером, а 6 (19)-го утром.

Кроме конницы Буденного обозначилось наступление 12-й стрелковой дивизии красных от Ростова и 16-й и 33-й стрелковых дивизий от Ольгинской и Старочеркасской.

С юга приближался выступивший в 9 утра 4-й Донской корпус Павлова.

Бой начала Кубанская дивизия (700 шашек) из корпуса Топоркова. Дивизия развернула справа Екатеринодарский и Линейный полки, в центре – Запорожский и Уманский. Против них выдвинулась бригада буденовцев. Офицер-кубанец Запорожского полка вспоминал: «Мы пошли в атаку. Пошли на нас и они. Но по мере сближения пыл у нас и у них стал остывать и, сойдясь близко, – стали» [25].

Завершив переправу, Буденный оставил в Ольгинской пехоту, развернул свою кавалерию и двинулся к югу. От Ольгинской на левом фланге двигалась 11-я кавалерийская дивизия, на правом – 4-я, в резерве шла 6-я.

4-я кавалерийская дивизия красных сбила кубанцев и двинулась мимо Батайска на юг. Буденовцы шли на Злодейский – Хомутовскую «и, казалось, на Батайск не обращали внимания» [26]. Их фланговая бригада гнала отходившую к Батайску лаву кубанцев.

Меж тем к 10-00 к сборному пункту подошла бригада Барбовича. А. Рябинский вспоминал, как Барбович и Топорков, стоя на телеге, наблюдали в бинокль за движением Буденного, и Барбович оценил противника одним словом «Красота!» [27].

Кубанцы уже подходили к Батайску. Конная батарея капитана Мейендорфа выехала на позицию и открыла беглый огонь прямой наводкой.

Генерал Топорков с Терской дивизией и Сводно-гвардейский полк полковника Данилова из бригады Барбовича внезапно вылетели из-за железнодорожной дамбы от Батайска. Г.Г. Раух вспоминал, что кавалеристы Барбовича и терцы «на широких аллюрах перескочили по переезду через железнодорожную насыпь и, на ходу разворачиваясь, пошли в атаку» [28]. Они пронеслись сквозь кубанскую лаву и обрушились на лаву буденновцев. Резервные бригады красных не успели развернуться, их орудия стояли на открытых позициях. Терцы и гвардейцы смяли их и гнали 3-3,5 версты. Пока не выдохлись кони.

Кубанец Корсон дал другую версию этой атаки: две лавы – буденовцы и кубанцы – стояли друг против друга, настроение кубанцев падало. «Далеко на правом фланге донцы, выбитые из Ольгинской, отступают. На правом фланге нашей бригады екатеринодарцы и линейцы стоят на месте и мнутся в нерешительности. Генерала Топоркова ранили в ногу, и он выбыл из строя. Картина скверная, похоже, что нам придется удирать» [29].

Ситуация изменилась, когда какой-то комиссар подскакал близко к войсковому старшине Пономареву (и.о. командира полка) и командиру 4-й сотни есаулу Завгороднему «и, видимо, через чур уж обидно их обругал, и Пономарев с наганом, а Завгородний с шашкой, оба с воплем, бросились на него. Не ожидая такого оборота, комиссар пируэтом повернул своего скакуна к своим. Этот пируэт и решил исход боя: наша бригада с гиком и криками «ура» бросилась в атаку. Буденовцы закружились, сбивая друг друга, и пошли наутек к плавням, сметая на пути идущие к ним на помощь полки красных» [30]. Первая бригада Кубанской дивизии тоже пошла в атаку. Барбович ударил во фланг и тыл буденовцам. Красных преследовали, пока не попали под огонь их бронепоездов [31].

После этого с обеих сторон конные массы (до 3 тысяч белых и до 5-6 тысяч красных) устроили огневой бой, который затянулся на 4 часа, причем кубанцы оттеснили красных верст на 6 восточнее Батайска. Как вспоминал Городовиков, «на ровной, как доска, местности пулеметы противника снимали обильную жатву» [32].

Прошедшие мимо Батайска на юг буденовцы в 11-00 встретили у сухой Балки передовые части донцов. И. Тюленев отмечал, что в 12 часов в 3 километрах к югу от Ольгинской «конница обеих сторон развернулась лавой и пошла в атаку» [33]. По данным белых, с 13 часов у хутора Злодейского завязался бой буденовцев с 4-м Донским корпусом, который шел без перевеса в чью-либо сторону примерно до 15-00, причем донцы отбили 9 конных атак противника (И.Тюленев относил это на счет белых бронепоездов).

В 15 часов красные, дравшиеся против генерала Павлова, разделились. Одна дивизия повернула к Батайску. В 16 часов кубанские части Топоркова под Батайском стали отходить, теснимые свежим противником. Барбович подошел на помощь и встал за левым флангом Топоркова.

В это время генерал Павлов ввел в бой свой резерв и погнал оставшихся против него буденовцев. Топорков и Барбович подключились к общей атаке.

И в это же время «добровольцы» к югу и западу от Батайска выдвинулись к Дону и устроили обстрел Ростова и Гниловской из 52 орудий.

В темноте 4-я кавалерийская дивизия красных выскочила на Нахичеванскую переправу, остальные – на Аксайскую, часть укрылась в Ольгинской. Части Павлова, Топоркова и Барбовича зажали буденовцев у Нахичеванской переправы. Помощник командующего 8-й армией М.В.Молчанов докладывал в этот момент командующему фронтом В.И. Шорину: «…Части Конной армии отходят к Нахичеванской переправе, причем, не вполне стройно. Два полка 16 дивизии также отходят к Нахичеванской переправе» [34].

У Ольгинской казаки были остановлены огнем из окопов, которые успела вырыть пехота красных. Оставив у Ольгинской одну бригаду, Павлов отошел к Злодейскому. В бою было взято 9 орудий и 50 пулеметов. С. Орловский в своем дневнике записал: «Противник не только «отодвинул», но и основательно потрепал нашу 4-ю кавдивизию» [35]. 4-й Донской корпус тоже понес потери. Генерал Топорков получил ранение в ногу и передал свой корпус генералу Агоеву.

Всего в сражении, по подсчетам Е.Ковалева, приняли участие около 50 конных полков: 18 полков Буденного (три дивизии по 6 полков), 18 полков 4-го Донского корпуса (вместе с 10-й конной бригадой), 3 полка 7-й конной бригады Старикова, 8 полков Сводного Кубано-Терского корпуса Топоркова, 2 полка бригады Барбовича. От себя дополним, что в тот же день против 3-го Донского корпуса у Старочеркасской действовала кавбригада 33-й стрелковой дивизии красных.

В 5 утра 7(20) января в войска была направлена директива Сидорина, требующая полного напряжения сил, чтобы выбить противника за Дон.

В 7 утра 3-й Донской корпус Гусельщикова атаковал красных в станице Манычской, хуторе Алитубском, станице Старочеркасской и хуторе Старомахинском.

В 10 утра 4-й Донской корпус повел наступление на Ольгинскую. «Добровольцы» в это время отбивали атаки красной пехоты на Батайск.

В 13 часов Сидорин сманеврировал частями. Терская дивизия нанесла удар от Батайска удар одной бригадой на Ольгинскую, а другой бригадой – по Нахичеванской переправе. 2-я бригада 16-й стрелковой дивизии была уничтожена, 3-я бригада еле прорвалась. Казаки захватили 1 орудие и 5 пулеметов. Контратака 4-й кавалерийской дивизии красных позволила им удержать переправу. С. Орловский отметил 7(20) января, как «день скверной погоды и неудач». «Наши отошли в исходное положение к переправам», – писал он [36].

Командование Конной армии предлагало сманеврировать и перебросить армию в район Константиновской, но Шорин настаивал на взятии Батайска.

На 8(21) января красными было намечено генеральное наступление на Ольгинскую и Батайск.

Бой начался в 5 утра. 9-я и 12-я стрелковые дивизии красных «вяло» повели наступление на Батайск. В 6 утра две бригады 4-й кавалерийской дивизии, 6-я кавалерийская дивизия, 31-я и 40-я стрелковые дивизии повели наступление на Ольгинскую. «бурные атаки наших частей и контратаки противника следовали одна за другой», – вспоминал Буденный [37].

Ольгинская несколько раз переходила из рук в руки, «к Батайску же противник не допускал, как и в первые дни, ближе, чем на 3 км», – писал И.Тюленев [38].

Один из участников боя со стороны красных (комиссар 40-й стрелковой дивизии) вспоминал: «Сегодняшний бой был красив и величественен… Сегодняшнее сражение напоминало начдиву крупнейшие бои империалистической войны. Я, в сущности, впервые видел бой с участием такого огромного количества войск» [39].

Отбив 12-ю стрелковую дивизию красных за Дон, корниловцы из Батайска выдвинулись к Нахичеванской переправе. Кавалерия Барбовича спешилась и продлила правый фланг корниловцев. Из Хомутовской и Злодейского подошли донцы Павлова. Тогда к Барбовичу на галопе подошли коноводы, и последовала общая конная атака – казаки и кавалеристы отбросили красных к Дону. Ольгинская была взята конной атакой бригадой Барбовича.

К 15 часам у красных, по мнению Тюленева, сложилось тяжелое положение. Часть красной конницы попала в окружение, 8 орудий увязли в болоте и были брошены. Лишь контратака 1-й бригады 4-й кавалерийской дивизии красных позволила уцелевшим буденовцам уйти за Дон.

Правее 3-й Донской корпус с боем занял Манычскую и Старочеркасскую.

Буденный впоследствии назвал 8(21) января самым тяжелым днем 1-й Конной армии. Орловский отметил в дневнике, что Ворошилов провалился под лед. «Клемент Ефремович говорит, что если и дальше так пойдет, то мы потеряем армию» [40]. С.А. Зотов, штабист 1-й Конной армии, вспоминал, что Ворошилов, провалившись, чуть не попал в плен и еле отбился, застрелив из «маузера» пятерых. Но в целом вывод Зотова был такой: «Конная армия ни в одном еще сражении не несла такие потери, как под Батайском» [41]. Как вспоминал еще один из штабистов 1-й Конной, И.С. Стройло, «за несколько дней мы потеряли около трех тысяч бойцов и четыре тысячи лошадей» [42].

В боях 6-8 (19-21) января 4-й Донской корпус взял 10 орудий, 66 пулеметов, 1700 пленных. Бригада Барбовича захватила 300 строевых лошадей. Всего в этих боях красные потеряли 22 орудия, 120 пулеметов [43].

Однако такая громкая победа расхолодила кубанцев. «Но наступил моральный упадок и у нас, – вспоминал А. Корсон, – после 8 января в одну ночь конный корпус генерала Топоркова буквально растаял, и собрали мы казаков только уже за Кубанью» [44].

В красных верхах вспыхнул конфликт. Командование Конной армии требовало изменить направление удара. Командование фронта настаивало на продолжении наступления на Батайск и обвиняло конницу Буденного, что она утопила свою славу в ростовских винных погребах.

10(23) января командование Конной армии телеграфировало Троцкому и Сталину: «Снова наступившая оттепель превратила всю низменность на левом берегу Дона в непроходимые топи. Бои 20 и 21 января окончились для Конармии и 8-й армии полной неудачей. Причина наших неудач – отсутствие плацдарма для развертывания и маневрирования конницы и скверная погода. Конармии приходится барахтаться в невылазных болотах, имея в тылу единственную довольно плохую переправу через Дон» [45].

Конная армия Буденного как бы поменялась ролями с белыми. Если раньше, в Донбассе, Буденный шел вдоль железной дороги при поддержке бронепоездов и пехоты, а белые налетали конницей со всех сторон, то теперь одна буденовская конница (в первый день операции даже без артиллерии) пыталась взять позицию, защищенную пехотой, конницей и бронепоездами.

В целом сражение под Батайском красными было проиграно. Им пришлось менять направление главного удара. Центр жестоких боев переместился восточнее, на берега Маныча. Что касается казачьих войск и «добровольцев» Деникина, то они показали, что «есть еще порох в пороховницах», что «еще не гнутся казаки».

Примечания

Директивы главного командования Красной Армии. М. 1968. С. 723–724.
Директивы командования фронтов Красной Армии. Т.2. М. 1972. С. 468.
Мамонтов С. Походы и кони // Дон. 1994. № 1. С. 77.
Орловский С. Великий год. Дневник конармейца. М.-Л. 1930. С. 35.
Там же. С. 35, 36.
Там же. С. 37.
Директивы командования фронтов… Т.2. С. 469–470.
Там же. С. 470-471.
Мамонтов С. Указ. соч. С. 77, 79.
Мефодиев А. Гибель донской конницы генерала Павлова // Родимый край.1971. № 96. С. 12.
Вольное казачество. 1936. № 209. С. 6.
Деникин А.И. Очерки русской смуты. М. 1992. Т.5. С. 269.
Гордеев А.А. история казаков. М. 1993. Ч.4. С. 317.
Деникин А.И. Поход на Москву. М. 1989. С. 163.
Корсон А. Указ. соч. С. 34.
Гордеев А. А. Указ. соч. С. 319.
Уильямсон Х. Указ. соч. С. 271.
Цит. по: Оприц И.Н. Лейб-гвардии казачий Е.В. полк в годы революции и гражданской войны. 1917–1920. Париж. 1939.. С. 275.
Орловский С. Указ. соч. С. 37.
Там же.
Мамонтов С. Указ. соч. С. 79.
Раух Г.Г. Бой с Буденным 6–8 января 1920 года под Ростовом //Военная быль. 1966. № 81. С. 43.
Орловский С. Указ. соч. С. 38.
Ковалев Е. Бой с конной армией Буденного у Батайска и Ольгинской //Военная быль. 1966. № 77. С. 21.
Корсон А. Запорожцы под Батайском // Вестник первопоходника. 1969. № 89. С. 34.
Военная быль. 1967. № 86. С. 46.
Рябинский А. Кавалерийское дело 6 января 1920 года // Вестник первопоходника. 1965. № 45. С. 11.
Раух Г.Г. Разгром Буденного под Ростовом 6-8 января 1920 года //Вестник первопоходника. 1967. № 71–72. С. 29.
Корсон А. Указ. соч. С. 35.
Там же.
Там же.
Городовиков О.И. Воспоминания. М. 1957. С. 88.
Тюленев И. 1-я конная в боях за социалистическую родину. М. 1938. С. 116.
Директивы командования фронтов…Т.2. С. 473.
Орловский С. Указ. соч. С. 38.
Там же. С. 39.
Буденный С.М. Пройденный путь. М.1958. С. 390.
Тюленев И. Указ. соч. С. 116.
Цит. по: Боранова Г.Н. Азов и Приазовье между двумя мировыми войнами (1917–1940 гг.). Азов. 2005. С. 181–183.
Орловский С. Указ. соч. С. 39.
Зотов С.А. Батайско-Манычское сражение 1-й Конной армии в 1920 г. // Гражданская война в России: разгром Деникина. М. 2003. С. 590, 591.
Стройло И.С. Могучий таран //Против Деникина. М. 1969. С. 246.
Ковалев Е. Бой с конной армией Буденного у Батайска и Ольгинской // Военная быль. 1966. № 77. С. 24.
Корсон А. Указ. соч. С. 35.
Буденный С.М. Указ. соч. С. 392.

ВПЕРВЫЕ опубликовано: Венков, А.В. Сражение под Батайском в 1920 году. [Текст] / А.В. Венков // Мир казачества : сборник научных трудов.– Краснодар, 2007. – Вып.2. – С.7-91.

«СВОИ ЧУЖАКИ» В КУЛЬТУРЕ ДОНСКОГО КАЗАЧЕСТВА (ПО МАТЕРИАЛАМ ИНКОРПОРАЦИИ ГОРЦЕВ В 40–50-Х ГГ. XIX В.)

sult — Mon, 25 May 2015 12:01:25 GMT

25. 05. 2015 в раздел "КАТАЛОГ СТАТЕЙ" была добавлена статья С.В. Черницына (Ростов-на-Дону) «СВОИ ЧУЖАКИ» В КУЛЬТУРЕ ДОНСКОГО КАЗАЧЕСТВА (ПО МАТЕРИАЛАМ ИНКОРПОРАЦИИ ГОРЦЕВ

В 40–50-Х ГГ. XIX В)"

ЗНАЧЕНИЕ ТЕРМИНА «ЧЕРКЕСКА» В ЛЕКСИКЕ ЧЕРНОМОРСКИХ АЗАКОВ КОНЦА XVIII – ПЕРВОЙ ТРЕТИ XIX ВЕКОВ (К ПОСТАНОВКЕ ВОПРОСА)

sult — Mon, 18 May 2015 10:03:16 GMT

18. 05. 2015 в раздел "КАТАЛОГ СТАТЕЙ" была добавлена статья Б .Е. фРОЛОВА (Краснодар) ЗНАЧЕНИЕ ТЕРМИНА «ЧЕРКЕСКА» В ЛЕКСИКЕ ЧЕРНОМОРСКИХ АЗАКОВ КОНЦА XVIII – ПЕРВОЙ ТРЕТИ XIX ВЕКОВ (К ПОСТАНОВКЕ ВОПРОСА)

В Государственном архиве Краснодарского края хранится значительное число документов, содержащих сведения о казачьей одежде заявленного периода. В них крайне редко упоминаются черкески. В большинстве случаев при описании одежды термин «черкеска» считается самодостаточным и не сопровождается какими-либо дополнительными пояснениями. Подобная лаконичность затрудняет сравнительный анализ текстов и не позволяет с должной уверенностью понять, какой же вид одежды подразумевает автор документа.
В настоящей статье автор попытается обозначить контуры семантического поля термина «черкеска» и наметить наиболее вероятные пути атрибуции одежды, обозначенной этим термином.
Название «черкески» – верхней одежды типа кафтана – произошло, по словам Р. Кирсановой, от русского обозначения народностей Северного Кавказа общим именем «черкесы», вне зависимости от их этнического и культурного происхождения (1, с. 36). Первое и самое естественное желание, которое возникает при встрече в документе слова «черкеска», заключается в попытке отождествить казачью черкеску с одеждой горцев (и прежде всего северо-западных адыгов), известной нам под этим же именем.
Однако это отождествление представляется маловероятным по следующим причинам. В течение нескольких десятилетий черноморцы одежду адыгов, татар, ногайцев обозначали словом «свита» с добавлением этнического маркера, то есть: «свита ногайская», «свита черкеская». Свита – восточнославянская народная одежда – являлась основной верхней плечевой одеждой черноморских казаков и имелась практически у каждого (2).
Еще в 1948 г. Е. Н. Студенецкая подчеркивала: «Обращает на себя внимание чрезвычайное сходство покроя украинской свиты с черкеской» (3). Много позже она вновь подтвердила свою точку зрения, добавив, что особое отличие черкески от свиты заключалось в наличии у первой газырниц (4). Очевидно, из-за этого внешнего сходства казаки первоначально называли верхнюю одежду адыгов свитой.
Приведем несколько примеров. В Персидском походе 1796 г. у ряда казаков встречаются «свиты черкесские черные» (5). «Свита черкесская» отмечена в описи имущества умершего сотенного есаула Л. Скорохода за 1802 г. (6). В 1813 г. полковой есаул Сагыч отправился в поход, имея две свиты и одну «свиту черкеску светлозеленого сукна» (7). Свиты черкесские проходят по описям Карантинной конторы за 1828 г. (8). Интересное свидетельство о распространенности этого термина еще в 1831 г. оставил исправлявший должность наказного атамана Черноморского войска Н. С. Заводовский: «Строго запрещается ввиду начальства, или при отправлении службы носить черкесские свитки и тому подобно неприличное одеяние, которое равно и шапки, могут только, кому угодно, – носить в частной жизни и по хуторам, или на кордонах, в разъездах, залогах и симу подобных службах» (9).
Еще одна причина невозможности отождествления черкески казачьей и «черкески черкесской» хорошо видна из следующего документа. 31 декабря 1796 г. войсковой судья А. А. Головатый сообщил атаману З. А. Чепеге: «Положение артиллерийским чинам согласно сделано, только по их званию прикажите, чтоб они отличили себя платьем – красною черкескою с черными обшлагами, опрятного крою и шитья, да чтоб длиною повыше колена свита и каптан для свободнейшего движения во время действия» (10). С чего бы это казаки для своей парадной форменной одежды – а это ясно видно из цитированного документа – избрали бы одежду своих противников?
Документ этот примечателен и тем, что лишний раз подчеркивает разницу (в глазах черноморцев) между черкеской и свитой. Ведь по данным Е. Н. Студенецкой, на Дону бытовала свита «тождественная черкеске и носящая название «черкеска». По словам Б. С. Познанского, в Воронежской губернии черкеской называлась более короткая и узкая свита (11). Свита и черкеска соседствуют в описях имущества одного и того же человека не один раз и поэтому тождественность между ними мы исключаем.
Сообщение войскового судьи помогает выйти на один из возможных путей атрибуции казачьей черкески. Ее парадный, праздничный характер подтверждает еще целый ряд документов. В конце XVIII века не раз упоминаются черкески синего сукна (12) которое было почти таким же дорогим, как и красное, и редко использовалось в повседневной одежде.
В 1792 г. у казака С. Чернышева имелась «черкеска сукна красного с золотою тесьмою» (13). После смерти в 1801 г. прапорщика Нещеревкина осталась «черкеска голубого браславского сукна» (14). В документе 1813 г.: «черкеска синего сукна обложена золотым бузументом». В этом же году в Войсковой Канцелярии слушалось дело «об имении» геройски погибшего войскового полковника Л. Тиховского (1). В его имуществе числились: «черкеска синего систового сукна, обложена серебряным бузументом», «черкеска систового белого сукна с подкладкой зеленого гранитура».
Праздничный характер исследуемой нами одежды подчеркивают и очень высокие на нее цены. В 1797 г. письмоводитель атамана З.А.Че¬пеги И.Мигрин в сопровождении нескольких казаков ездил в Санкт-Петербург. Одному из казаков он дал в пользование собственные «каптан и черкеску суконные» стоимостью 20 руб. (16). В 1799 г. у поручика Похитонова похитили «черкеску голубого тонкого сукна» ценой в 8 руб. (17). Укажем, что свита синего сукна стоила в этот период от 3 до 5 рублей.
Таким образом, анализ первоисточников, казалось бы, убеждает нас во мнении, что под черкеской черноморские казаки понимали какую-то дорогую, парадную, праздничную одежду. Ее конструктивные особенности по документам проследить невозможно.
В какой степени это предположение согласуется с фактами, встречающимися в историографии? К. К. Абаза так описывал войско черноморских казаков: «Пеших казаков одели в зеленые черкески, конных – в синие, с откидными рукавами, с обложкой по борту из золотого и серебряного снурка» (18). Правда, эта компилятивная работа не может иметь серьезной доказательной силы, а в приведенном отрывке просто ошибочна (см. 19), но для нас важно, что у писателя сложился образ черкески как парадной одежды. Известный кубанский историк и блестящий знаток архивных материалов П. П. Короленко писал, что на приеме у императрицы Екатерины II в 1792 г. войсковой судья А. А Головатый был «…в золотом чекмене и белой с закинутыми назад рукавами черкеске, обшитой полковничьим галуном» (20). Неясно, какими источниками пользовался историк в данном случае, скорее всего меморатными.
Видный исследователь Запорожской Сечи Д. И. Яворницкий, разбираясь с лексикой бывших запорожских казаков конца XVIII в., считал, что упоминаемая ими «черкеска» есть новое название, соответствующее документально-официальному «жупан» (21).
А вот мнение современных ученых. Н. М. Калашникова писала, что кунтуш у запорожских казаков был известен под названием «черкесский» (22). Еще более конкретна Т. М. Марченко: «У запорожцев кунтуш был известен под названием черкески» (23). В. Ф. Горленко считает, что в конце XVIII в. на Левобережной Украине бытовала «аналогичная кабардинской «черкеска» с откидными рукавами» (24).
Итак, большинство авторов разделяет мнение о парадном, праздничном характере интересующей нас одежды. Относительно того, что следует понимать под «черкеской» как видом одежды, вырисовываются три позиции: жупан, кунтуш, собственно «черкеска», но с разрезными рукавами.
Подведем предварительные итоги. «Черкеской» черноморские казаки в конце XVIII – первой трети XIX вв. могли называть парадную, праздничную одежду, выполненную из дорогих тканей и, предположительно, с разрезными рукавами. Как хотелось бы на этом поставить точку в наших довольно убедительных, как кажется, рассуждениях.
Однако, ряд фактов противоречит этой точке зрения и мы не можем их игнорировать. Если «черкеска» – это дорогая праздничная одежда, может быть, даже статусного характера, то почему ее нет в описаниях одежды именитых и богатых старшин войска. У того же войскового судьи А. А. Головатого в гардеробе имелось только несколько дорогих свит. Во вторых, почему в документах ни разу не встретилось упоминание о разрезных рукавах «черкесок», а такие колоритные и важные детали, как правило, отмечались. К примеру, имеется несколько описаний свит с разрезными рукавами (см. 25).
А. А. Скальковский, описывая походную одежду запорожских казаков XVIII в., отмечает «черкеску с вильотами» (26).
Таким образом, возникает еще один возможный путь атрибуции: черкеска – походная и повседневная одежда, чем-то конструктивно отличавшаяся от свит (по А. А. Скальковскому – «вылетами», закидными рукавами). И эту точку зрения мы тоже можем проиллюстрировать документально.
У двух участников Персидского похода 1796 г. зафиксированы «черкеска белого простого сукна» и «черкеска сермяжного сукна черна» (27). Заметим, что «простое сукно» в это время являлось антонимом фабричного сукна дорогих расцветок. В ряде документов первой трети XIX в. также идет речь о черкесках домотканого неокрашенного сукна.
Таким образом, все наши доводы в пользу праздничного характера одежды, известной под названием «черкесок», оказываются крайне сомнительными, если не сказать полностью дезавуированными. Строго говоря, документально мы смогли доказать лишь следующее: черкеска – это не свита, черкеска – это какой-то вид казачьей одежды. Последнее отнюдь не исключает ее сходства с одеждой северокавказских народов, которая, кстати, в XVIII в. настолько отличались от образцов XIX в., что Е. Н. Студенецкая даже поставила вопрос о правильности наименования ее «черкеской».
Дальнейшая наша аргументация имеет вид логических размышлений, не подкрепленных серьезной источниковой базой, но которые мы постарались сформулировать с минимумом допущений и обращений к неизвестным параметрам.
Вероятнее всего, казачьи черкески отличались от других видов одежды не своим функциональным назначением (праздничная – повседневная, парадная – походная), а особенностями кроя. По нашему мнению, эти особенности могли заключаться в отсутствии воротника, разрезных рукавах или в наличии дополнительной пары закидных за спину рукавов (типа польских делий).
За отсутствием места изложим свои доводы очень сжато. Характерной чертой казачьих свит конца XVIII – начала XIX вв. являлся большой отложной, часто доходящий до пояса, воротник. По нашим данным, они выходят из употребления в начале 20-х гг. XIX в. Именно отсутствие воротника у черкесок интересующего нас периода и могло отличать их от свит с разрезными рукавами. Вопрос об отсутствии в документах сведений о разрезных рукавах черкесок можно разрешить так: подобные рукава стали таким неотъемлемым признаком черкесок, что никому и в голову не приходило это подчеркивать. Каждый писавший прекрасно знал, что его правильно поймет каждый читающий.
В качестве альтернативного (или параллельного) варианта разрезным рукавам можно предположить наличие у черкесок четырех рукавов: двух функциональных и двух декоративных закидных за спину. Укажем, что первый мундир, разработанный черноморцами и высочайше утвержденный в 1816 г., имел именно четыре рукава (см. 28).
Казачья одежда без воротника и с разрезными рукавами, известная под названием «черкеска», судя по всему, действительно была похожа на один из типов горских черкесок. Напомним точку зрения В. Ф. Горленко о бытовании на Левобережной Украине «черкесок», аналогичных кабардинским. Жупаны и кунтуши, отождествляемые рядом исследователей с «черкеской», в лексике черноморцев отсутствуют. Следует заметить, что наличие разрезных рукавов еще не дает нам права идентифицировать «черкеску» черноморских казаков с кунтушом.
Во-первых, по мнению профессора Ф. К. Волкова (см. 11), к концу XVIII в. кунтуши уже вышли из употребления. Во-вторых, «классический» кунтуш – это дополнительная верхняя одежда знати, богатых мещан и казацких старшин. Из описей имущества черноморцев ясно видно, что черкеска не дополнительная, а основная верхняя одежда.
Итак, получается, что черкеска казачья и один из типов черкески адыгов XVIII в. – это один и тот же вид одежды, а это противоречит выводу, сделанному в начале статьи.
Выход из этого порочного круга нам видится только один. Черкеска – одежда и термин – появились в среде украинского казачества задолго до описываемого периода. К моменту поселения черноморцев на Кубани эта одежда уже давно стала своей привычной, родной, казачьей. Термин «черкеска» уже не ассоциировался с образом врага. Скорее всего, он ассоциировался с понятием «черкасы». По данным А. В. Висковатова, в XVIII в. «черкески или верхние кафтаны» уже назначались отдельным казачьим войскам в качестве форменной одежды (29). Именно поэтому и хотел войсковой судья А. А. Головатый ввести красные черкески в качестве парадной одежды для казачьих артиллеристов. Как ни парадоксально, но для одежды собственно черкесов общеупотребительным стало выражение «свиты черкесские».
Казачьи свиты встречаются в документах сотни, тысячи раз (автор даже перестал их считать). Черкесок за много лет работы в архиве удалось «набрать» всего около двадцати. В XIX в. они встречаются в основном в описях имущества умерших казаков, видимо, пролежав в сундуках много лет. Очевидно, это – уходящий вид одежды.
Подведем окончательные итоги. Под «черкеской» в лексике черноморских казаков конца XVIII – первой трети XIX вв., очевидно, подразумевали основную верхнюю плечевую одежду, близкую (а может быть и аналогичную) по крою черкескам северокавказских народов с разрезными рукавами. О существовании подобных черкесок у адыгов имеются многочисленные свидетельства (см. 30).
Не имея изобразительных источников, мы не сможем ответить на массу вопросов: имела ли казачья черкеска выкат на груди (или была закрытой), небольшой воротник-стойку, газырницы (кажется, их еще не было в конце XVIII в. и у адыгских черкесок), запахивалась ли она или застегивалась встык, рукава были полностью разрезные или от подмышки до локтя, застегивались ли они и т.п.
Уместными окажутся и следующие вопросы. Как же казаки-черноморцы называли подобную одежду адыгов – тоже черкески или выражение «свиты черкеские» относилось не только к черкескам «современного» типа, но было всеохватывающем (документы, где одежда адыгов называется просто «черкеска», в этот период изредка, но встречаются).
Когда же изменилась первоначальная семантика слова «черкеска» и оно вытеснило «свиты черкесские»? Судя по всему, этот процесс завершился в конце 30-х – начале 40-х гг. XIX в. С 1861 г. мундир кубанских казаков получил официальное название «черкеска» и началась новая жизнь этого слова.

ПРИМЕЧАНИЯ
1. Кирсанова Р. На нем чекмень, простой бешмет… // Родина. № 1 – 2. 2000. С. 36.
2. Фролов Б. Е. Одежда черноморских казаков в конце XVIII – начале XIX вв. // Новые материалы по этнографии кубанских казаков. Краснодар, 1993.
3. Студенецкая Е. Н. К вопросу о национальной кабардинской одежде // Ученые записки Кабардинского научно-исследовательского института. Т. 4. Нальчик, 1948. С. 228.
4. Студенецкая Е. Н. Одежда народов Северного Кавказа XVIII – ХХ вв. М., 1989. С. 27.
5. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 36. Т. 3. Л. 70, 88, 272.
6. Там же. Ф. 250. Оп. 2. Д. 58. Л. 471.
7. Там же. Ф. 249. Оп. 1. Д. 646. Л. 192.
8. Там же. Д. 829. Т. 7. Ч. 1. Л. 65.
9. Там же. Ф. 283. Оп. 1. Д. 172. Л. 176.
10. Там же. Ф. 250. Оп. 1. Д. 38. Л. 99.
11. Студенецкая Е. Н. К вопросу… С. 228; Украинский народ в его прошлом и настоящем / под ред. Ф. К. Волкова, М. С. Грушевского, М. М. Ковалевского. Петроград, 1916. С. 585.
12. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 62. Л. 571, 618; Ф. 250. Оп. 1. Д. 52. Л. 158.
13. Там же. Ф. 249. Оп. 1. Д. 169. Л. 38.
14. Там же. Ф. 250. Оп. 2. Д. 39. Л. 109.
15. Там же. Д. 234. Л. 519.
16. Там же. Оп. 1. Д. 60. Л. 495.
17. Там же. Д. 62. Л. 187.
18. Абаза К. К. Донцы, Уральцы, Кубанцы, Терцы. СПб, 1890. С. 214.
19. Фролов Б. Е. Первые образцы форменной одежды черноморских казаков // Историко-археологический альманах. Армавир – М., 1996.
20. Короленко П. П. Предки кубанских казаков на Днестре. Б/м, б/г. С. 121.
21. Яворницкий Д. И. История запорожских казаков. Т. 1. С. 202. Киев, 1990.
22. Калашникова Н. М. Одежда украинцев XVI – XVIII вв. // Древняя одежда народов Восточной Европы. М., 1986. С. 131.
23. Марченко Т. М. Казаки-Мамаи. Киев-Опишне, 1991. С. 22.
24. Горленко В. Ф. Об этнониме черкасы в отечественной науке конца XVIII – первой половине XIX в. // Советская этнография. 1987. № 3.
25. Фролов Б. Е. Верхняя одежда черноморских казаков (свита) // Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Кубани за 1999 год (Дикаревские чтения 6). Краснодар, 2000.
26. Скальковский А. А. История Новой Сечи или последнего Коша запорожского. Ч. 1. Одесса, 1846. С. 225, 326.
27. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 336. Т. 3. Л. 139, 205.
28. Матвеев О. В., Фролов Б. Е. Очерки истории форменной одежды кубанских казаков (конец XVIII в. – 1917 г.). Краснодар, 2000.
29. Висковатов А.В, Историческое описание одежды и вооружения российских войск. Ч. 6. СПБ, 1900. С. 22.
30. Адыги, балкары и карачаевцы в известиях европейских авторов XIII – XIX вв. Нальчик, 1974.
ВПЕРВЫЕ ОПУБЛИКОВАНО (ИСТОЧНИК) :

Фролов, Б.Е. Значение термина «черкеска» в лексике черноморских казаков конца XVIII – первой трети XIX вв.(к постановке вопроса) [Текст] / Б.Е. Фролов // Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Северо-Западного Кавказа за 2000 год. Дикаревские чтения (7) : материалы Региональной науч. конф., Краснодар, 28 сент. – 1 окт. 2001 г. – Краснодар : Изд-во «Крайбибколлектор», 2001. – С.133 –

ВОЕННЫЕ ЛОДКИ ГРЕБНОЙ ФЛОТИЛИИ ЧЕРНОМОРСКОГО КАЗАЧЬЕГО ВОЙСКА

sult — Mon, 06 Apr 2015 22:49:59 GMT

07. 04. 2015 в раздел "КАТАЛОГ СТАТЕЙ" была добавлена статья Б .Е. Фролова (Краснодар) «ВОЕННЫЕ ЛОДКИ ГРЕБНОЙ ФЛОТИЛИИ ЧЕРНОМОРСКОГО КАЗАЧЬЕГО ВОЙСКА»

Б.Е. ФРОЛОВ (КРАСНОДАР)

ВОЕННЫЕ ЛОДКИ ГРЕБНОЙ ФЛОТИЛИИ
ЧЕРНОМОРСКОГО КАЗАЧЬЕГО ВОЙСКА

Весной 1787 года на южных рубежах России уже крепко пахло порохом – надвигалась новая Русско-турецкая война. Уже с апреля месяца турки начинают активную переброску подкреплений для своих пограничных крепостей. С июля часть турецкого флота крейсирует в Черном море, часть стоит в боевой готовности у выхода из Босфора. В июле и августе Порта предъявляет России ультиматум: возвратить Крым, признать Грузию турецким вассалом, разрешить осмотр всех русских судов, проходящих через черноморские проливы. Русского посла в Константинополе Я.И. Булгакова, отвергшего эти требования, заточают в Семибашенный замок. 13 августа 1787 года Османская империя объявляет России войну.
Русский Черноморский флот по своему численному составу и огневой мощи значительно уступал турецкому. Численное неравенство усугублялось и разделением русского флота на две части: основное боевое ядро флота, состоявшее преимущественно из парусных кораблей, базировалось в Севастополе; гребные суда, с небольшой частью парусных кораблей, находились в Днепро-Бугском лимане и составляли Лиманскую флотилию. Первые месяцы войны подтвердили необходимость иметь в Днепро-Бугском лимане сильную и мобильную флотилию. Чтобы существенно и экстренно увеличить силы флота, русским морякам пришлось прибегнуть к переделке судов, ранее предназначавшихся для других целей. Переоборудовались и вооружались закупленные у иностранных купцов торговые суда, которые война застала в черноморских портах.
Принимая во внимание тесноту и мелководье лимана, князь Г.А. Потемкин нашел неординарное решение: «Нужнее всего, – писал он Н.С. Мордвинову 26 октября 1787 г., – выдумать образ легких судов для лимана, которые могли бы ходить отчасти в море, нося большие пушки и мортиры…» [1]. «Образ» был выдуман, и в Херсоне, Кременчуге, селе Мошны (близ Черкасс) стали строить различные небольшие суда: шлюпки, дубель-шлюпки, катера, баркасы, канонерские лодки.
В Кременчуге начали переделывать гребные суда, сооруженные для Екатерины II во время ее знаменитого путешествия из Петербурга в Тавриду. Одни суда предназначались для «высочайших особ», другие – для придворных, третьи – для лошадей и грузов. Их теперь и переоборудовали в военные катера и лодки, бригантины, галеры, транспорты, канонерские лодки. Командующий флотилией впоследствии признавал, что на лимане «суда были – конюшня, каретная и спальни придворных» [2].
Не исключено, что часть подобных импровизированных судов досталась и казакам. Эти переделанные и специально вновь выстроенные боевые суда можно отнести, по типологизации И.И. Черникова, к классу военных лодок [3].
Во флотилию войска верных казаков поступили большие и малые кременчугские лодки, названные так по месту изготовления, и канонерские лодки. Никаких принципиальных отличий между ними по функциональному назначению и тактике действий выявить не удалось. Вероятно, первые были «переделочного» образца, вторые специально строились как военные суда.
Отличие больших и малых кременчугских лодок заключалось в размерах, парусном оснащении, количестве весел и калибре орудий. В документах нет сведений о длине, ширине и глубине интрюйма этих лодок. Да это и понятно: переделочные суда не могли быть выполнены по одному стандарту. Судя по рисункам М.М. Иванова, сделанным при штурме Измаила, малые лодки имели длину 12–14 м, большие – в пределах 18–20. По сведениям И.И. Черникова, военные лодки Лиманской флотилии были длиной 14,63 м, шириной – 4,26 м [4]. Каждая лодка имела дубовый руль с румпелем, мачту и рею с латинским парусом. Несколько лодок имели по 2 мачты, но одномачтовые явно преобладали. Лодка Васюринского куреня, считавшаяся одно время флагманской, была двухмачтовой. Она кременчугской работы, но в отдельных документах ее называют просто «канонерка» [5]. На двух своих реях она несла галерные паруса и имела 30 галерных опачин под весла [6].
Весел на больших лодках, как правило, было 28, на малых – 20. Расчет сделан по 2 конкретным партиям лодок, в других поставках возможно иное количество [7]. Длина весел в одном из документов указана в 30 футов, то есть примерно 4,5 м. В отчете о материалах, израсходованных на изготовление весел, приводятся такие данные: «Весел лодошных – 180. На дело оных употреблено бревен … 4-х сажен – 90, гвоздей помповых, жести, ниток меловых, мелу белого и красного» [8]. Исходя из этого документа, длина весла равнялась 4 м.
Канонерские лодки появились в России в середине XVIII в. [9]. Название свое эти суда получили от французского слова «канон» – пушка, т.е. канонерская лодка представляла из себя небольшой артиллерийский корабль, своего рода плавучую батарею. Орудия большого калибра устанавливались на носу и корме, и «потому канонерские лодки не могут иначе действовать, как обратясь носом или кормою к неприятелю» (казачьи лодки имели по одному орудию на носу).
Лодки предназначались для боевых действий на реках и озерах, в шхерах и лиманах, в прибрежных районах морей. Ни одна осада крепостей, стоящих на водных коммуникациях, не обходилась без них. Как правило, на канонерских лодках не было места для припасов, поэтому их сопровождали транспортные суда. Лишь для артиллерийских припасов выделялось особое помещение, в документах казачьей флотилии оно называлось «амбар».
По ряду документов удалось вычислить, что длина казачьих канонерских лодок составляла 18 м, ширина – около 4,3 м, глубина интрюйма – чуть более 2 м, высота борта над палубой примерно 30 см, длина весел 4,5–5,5 м, осадка – немногим более 1 м. Максимальная численность команды – 50–60 человек.
Приведем еще несколько характеристик без перевода в метрическую систему мер. Длина мачт составляла 35 футов, толщина – 3,5 (вероятно, в документе показана длина окружности), длина рей – 56 футов. Рули выполнялись из досок длиной 12 фт., толщиной 5–6 дм. Борта и палубы набирались из досок длиной 25 и шириной 1 фт., а толщиной 2 дм [10].
Некоторые из полученных войском лодок – вероятно, малые кременчугские – не имели палуб и были сделаны самими казаками. Подводя итоги описания лодок, мы можем заявить, что они – и кременчугские, и канонерские – представляли из себя небольшое палубное гребное одномачтовое судно, снабженное реей и латинским парусом. На каждой лодке имелся причал («сходня»), порой два – кормовой и чердачный [11]. Естественно, имелся и сам чердак – небольшая каюта, расположенная, судя по всему, ближе к носовой части.
Команде выдавали железные кастрюли, 2 ведра, казан вместимостью 4 ведра, бочонки с деревянными ручками [12]. Каждой лодке полагался брезентовый тент, два шеста, два крюка на шестах и комплект инструментов: буравчики, топор, долота, конопатки, «мушколи конопатные», струги и т.д. «Для заделки лодок при сражениях» должны были выдаваться «свинцовые доски». Якоря упоминаются в основном «четырехлапные» («четырехрогие») весом в 4, 6, 7, 12 пудов.
Артиллерийское вооружение лодок первоначально было весьма слабым. В носовой части размещалась одна пушка небольшого калибра. К примеру, из 22 лодок, полученных А.А. Головатым, 19 несли трехфутовые пушки, одна – полуторафутовую, две – фунт с четвертью. Подобная «легковесность» вооружения резко противоречила взглядам Г.А. Потемкина, стремившегося повысить огневую мощь Лиманской флотилии за счет увеличения калибров орудий. Он предписывает генералу И.И. Меллеру отпустить на казачьи лодки несколько больших пушек. В июле 1788 г. с потопленного турецкого корабля вытащили 2 чугунные 30-фунтовые пушки и передали на большие лодки казачьей флотилии [13]. Судя по всему, казачьи лодки «не потянули» такой калибр и больше упоминаний об этих пушках нет. Ну а для малых лодок пределом явился 3-фунтовый калибр.
К лету 1789 г. артиллерийское вооружение флотилии было представлено 7 медными 1,5-фунтовыми пушками, 22 медными 3-фунтовыми, 23 чугунными 18-фунтовыми и 3 чугунными 20-фунтовыми [14]. Затем появились лодки, оснащенные 6-, 8-, 12-фунтовыми пушками. В конце 1791 г. на флотилии числилось пушек: 23,5-фунтовых – 1, 20-фунтовых – 2, 18-фунтовых – 8, 12-фунтовых – 16, 8-фунтовых – 5, 6-фунтовых – 1, 3-фунтовых – 20, 1,5- фунтовых – 12 [15].
Устанавливались орудия в носовой части лодок на специальных станках, отдача гасилась с помощью брюка, прикрепленного к носовой части. Пушечные станки – лафеты – были 2 разновидностей: на катках и на полозках. Кроме того, имелись лафеты, изготовленные самими казаками; по какому образцу их строили, судить не беремся. Крепостные орудия большого калибра передавались на лодки, вероятно, в комплекте с крепостными лафетами. Сохранилось подробное описание лафета, которым руководствовались казаки при его изготовлении [16]. Экономя место, сообщим только основные его конструктивные детали. Длина лафета 6 футов, ширина – 9,5 дюймов; длина хобота 10,25 дюйма; толщина лафетных досок 2 дюйма; он имел клин с винтом, лафетную подушку, колеса, лопасть…
Боеприпасы использовались стандартные: чугунные ядра, «древглавы пушечные» (морская картечь. – Авт.), «книппели литтихские» [17]. Книппель – цепное ядро – при вылете из пушки распадался на 2 полуядра, связанные цепью, изготавливался из двух чугунных полушарий [18]. Встречались книппели, состоявшие из 2 целых ядер, насаженных на общий длинный железный стержень.
Сделаем уточнения о видах картечи, выдаваемой на лодки в соответствии с калибром пушек. Для крупнокалиберных орудий отпускали «картечь вязаную с чугунною дробью», для малокалиберных – «вязаную со свинцовой дробью» [19]. Впрочем, на практике нужных боеприпасов часто не хватало, и тогда шли в дело «некалиберные снаряды… в рассуждения что оные могут быть употреблены» [20]. Так, для 23,5-фунтовой пушки отпускали 20 и 18-фунтовые ядра и 18–17-фунтовую картечь, к пушкам 20-фунтовым – ядра 18-фунтовые и 17-фунтовую картечь.
Стандартным (но неполным) был и набор артиллерийских принадлежностей: «банник с прибойником», «затравки дротяные», «пальник с фитилем», рог пороховой, покрышка свинцовая и т.д. Упоминаемый в документах «бурав затравочный» вероятно, следует отождествить с протравником, а «пробку из корки морской» – с втулкой для закрывания канала ствола.
Порох хранили в деревянных бочонках, обшитых кожей и укрытых дополнительно циновками. Крюйт-камеры обивались шерстяным войлоком (в других случаях указано «войлоком коровьим»).
Интересно отметить, что в зависимости от артиллерийского вооружения устанавливался походный порядок флотилии. Впереди шли малые лодки с полуторафунтовыми пушками, затем – с 12-фунтовыми, за ними следовали большие лодки с 18-фунтовыми и замыкали колонну лодки с 3-фунтовыми пушками. В диспозиции А.А. Головатого 11 ноября 1790 г. (поход к Измаилу) устанавливался следующий порядок: впереди 6 малых лодок, затем 6 лансонов и 13 лодок с 18-фунтовыми орудиями, 6 лансонов и 14 лодок – с 12-фунтовыми, кременчугские с 3-фунтовыми и 2 чектырме [21]. Такое построение давало возможность при необходимости вступить в бой одновременно и первой линии, и второй с ее большими лодками и крупнокалиберными, а следовательно, и более дальнобойными орудиями.
Упомянутые в документе чектырме и лансоны официально в состав казачьей флотилии не входили, а передавались ей время от времени для усиления. Чектырме – легкое парусное грузовое турецкое судно, имевшее грузоподъемность до 50 т [22]. В военное время часто использовались как посыльные суда и имели на борту до 4 небольших пушек. Нам представляется, что при казачьей флотилии они играли роль транспортных судов. В литературе высказывалось мнение о том, что правильное название этих судов – «кочерма» [23]. Есть свидетельства об отправке черноморцами в ремонт нескольких турецких канонерских лодок. Не исключено, что они были потом переданы казачьей флотилии.
Лансоны – небольшие транспортные суда, вооруженные крупнокалиберными мортирами, становились бомбардирскими – передавались казачьей флотилии, как правило, на время активных боевых действий и длительных переходов. Лансоны обозначались номерами; скажем, в ноябре 1790 г. в первой части казачьей флотилии состояли лансоны номер 5, 6, 7, 8, 10 и номер 12 [24]. Команда лансона: 1 командир (обычно прапорщик, иногда подпоручик), 1 фузилер, 2 канонира, 22 матроса и, кроме того, плотник и конопатчик по одному на судно или несколько судов [25]. Следует сказать, что в 1790 г. черноморские казаки сами занимались постройкой лансонов под руководством полкового старшины Федора Данильченко [26].

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Смирнов А.А. Во главе строительства Черноморского флота // Военно-исторический журнал. – 1994. – № 7. – С. 77.
2. Зверев Б.И. Страницы русской морской летописи. – М., 1960. – С. 127.
3. Черников И.И. Русские речные флотилии за 1000 лет (907–1917 гг.). – СПб., 1999. – С. 40.
4. Там же. – С. 40.
5. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 43. Л. 65.
6. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 63. Л. 2.
7. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 43. Л. 12; Дмитренко И.И, Сборник исторических материалов по истории Кубанского казачьего войска. – СПб., 1896. – Т. 3. – С. 84.
8. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 200. Т. 1. Л. 25.
9. Военный энциклопедический лексикон. – СПб., 1854. – Т. 6. – С. 300.
10. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 200. Т. 1. Л. 123.
11. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 71. Л. 23.
12. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 63. Л. 74.
13. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 9-а. Л. 246.
14. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 45. Л. 34.
15. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 115. Л. 56.
16. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 200. Т. 1. Л. 126.
17. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 43. Л. 79.
18. Широкорад А.Б. Ракетные войска и артиллерия. Энциклопедия вооружений Кирилла и Мефодия. – М., 1997. – Т. 1. – С. 25.
19. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 228. Л. 37.
20. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 230. Л. 1.
21. Дмитренко И.И. Указ. соч. – Т. 3. – С. 324.

22. Морской энциклопедический словарь. – СПб., 1994. – Т. 3. – С. 382.
23. Секретная миссия в Черкессию русского разведчика барона Ф.Ф. Торнау. – Нальчик, 1999. – С. 388.
24. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 67. Л. 97.
25. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 102. Л. 22.
26. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 88. Л. 2.

ВПЕРВЫЕ ОПУБЛИКОВАНО : Фролов Б.Е., Военные лодки гребной флотилии Черноморского казачьего войска. [Текст] / Б.Е. Фролов // Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Северного Кавказа за 2005 год. Дикаревские чтения (5) : материалы Северокавказской науч. конф. Краснодар, 22-23 сентября 2006 г. – Краснодар : ООО «Мир Кубани», 2007 – С.334 – 344.

Припевки-тирады в донской свадьбе (к изучению универсалий фольклора)

sult — Fri, 12 Dec 2014 15:36:57 GMT

12. 12. 2014 в раздел "КАТАЛОГ СТАТЕЙ" была добавлена статья Т .С. Рудиченко «Припевки-тирады в донской свадьбе (к изучению универсалий фольклора)"

Донская свадьба во всех своих локальных разновидностях может быть отнесена к смешанному типу. Об этом свидетельствует наличие в ритуале и фольклоре признаков, присущих обоим выделяемым этнографами и фольклористами типам ритуала - свадьбе-веселью и свадьбе-похоронам¹. Музыкальный компонент донской свадьбы и в наши дни чрезвычайно развит. В прошлом для него были характерны причитания (локально представлены и групповые)², прощальные песни цезурированного и акцентного строя стиха, припевки-величания, а также контактные песни и припевки. В каждой местной версии ритуала бытует до 15 и более политекстовых напевов³ и не менее двух-трех ндивидуализированных (прощальные лирические песни, исполнявшиеся на «ночушках»).

Перечисленные жанровые разновидности характеризуют донскую свадьбу в целом. В ней в то же время есть формы, имеющие распространение, ограниченное рамками определенных культурно-исторических зон и могущие, поэтому, служить различительными признаками при сравнительном изучении территориальных версий свадьбы и установления границ песенных традиций Дона. К числу таких форм относятся припевки.

[С. 221] Припевками в данном контексте мы называем музыкально-поэтические композиции в виде периодичности и монострофы⁴. В донской традиции существует также другая разновидность припевок, называемая «прибасками», представляющая собой спевы тирад нестабильной структуры. Для свадьбы она не характерна.

К первому из обозначенных типов - периодичностям - следует отнести припевки величальной функции акцентного строя (тип IA) и немногочисленные, представленные локально, с цезурированным стихом 4+3 и 3+4-5 (тип IB). Их репертуар соотносится с северорусскими, верхневолжскими и окскими традициями.

Второй тип - монострофический - представлен припевками-тирадами (дразнилками, побуждающими к действию и комментирующими его) с цезурированным стихом. Несмотря на варьирование слоговой структуры стиха, чаще они соотносятся с шестисложником (тип IIA) и цезурированным восьмисложником 5+3 (тип IIB). Именно они привлекли наше внимание как славянские универсалии, типичные для украинской, белорусской, польской, а также донской свадьбы⁵, которые могут быть изучены в разных аспектах - особенностей строения, корреляций мелодической композиции и слоговой музыувльно-ритмической формы, географического распространения.

Среди многочисленных попыток характеристики тирады наиболее удачная, на наш взгляд, принадлежит В. А. Лапину⁶. Суммировав названные им признаки, можно дать следующее определение: под тирадой понимается форма, построенная на комбинации и чередовании мелодических звеньев, соответствующих стиху, часть из которых повторяется, а число этих повторений в известных пределах произвольно.

[С. 222]Композиция припевок-тирад базируется вопросно-ответном соотношении построений, варьируемых к по качеству и количеству (обычно 5–7).

Характерные признаки монострофы с шестистисложным стихом (тип IIA), расширяемым до 8-10 слогов - повтор второго построения - ABB¹CD, ABB¹CB² ABB¹B²C, оппозиция второй ступени (финалис первого построения) квинте (предпоследнее построение). Конечные тоны всех построений образуют кадансовую формулу 2-1-5-1. Типизирующим признаком этой формы является зеркальная симметрия начального и последнего слоговых музыкально-ритмических периодов, обрамляющих напев (пример 1), а также соответствующие им мелодические обороты - скачок с главного опорного тона к кварте или квинте и его заполнение, поступенное нисходящее движение от квинты (иногда обостряемое «предвосхищающим» нисходящим скачком к первой ступени) к основному опорному звуку. В локальных вариантах зеркальная симметрия мелодического контура выражена с разной степенью отчетливости.

В тираде с цезурированным восьмисложником в основе (5+3) повторяется первое мелодическое построение: AA¹(A²A³)B, AA¹A²A³BC AA¹A²BB¹, поэтому ее можно определить как замыкаемую периодичность (тип IIB) . Ладовая ячейка - терция с субквартой, тетрахорд с оппозицией 1-й и 4-й ступеней (пример 2). Поэтические тексты припевок данной группы бытуют также и с диатонными и ангемитонными напевами строфической формы ABB (с рефреном «у-рано-рано» и без него).

Рассматриваемые припевки в украинской свадьбе традиционно связаны с караваем. В казачьей - случаи исполнения припевок со стихом (5-7+3-5) при выпечке каравая единичны и зафиксированы[С. 223] точечно. В свадебном ритуале припевки этого вида концентрируются вокруг увоза приданого, постели, подушек и невесты из родительского дома, перенесения каравая в дом жениха, встречи молодых в его доме, а также даров, раздела и раздачи каравая в обрядах второго дня, т. е. связаны с той частью ритуала, которая составляет его праздничную сторону. В некоторых местностях наблюдаем отмеченное К. В. Квиткой «столкновение волн распространения различных типов из различных центров»⁷, когда припевки-тирады звучат попеременно с причитаниями невесты (ст-цы Верхне- и Нижне Кундрюченская).

Рассматриваемые припевки-тирады типа IIA и IIB, в отличие от всех других форм свадебных напевов, на Дону распространены на обширной территории. Для определения границ ареала было выполнено картографирование, которое охватило 125 казачьих станиц и хуторов и свыше 30 селений украинских крестьян (донских малороссов). Исследование показало, что ареал имеет четкие границы. Припевки-тирады зафиксированы на Северском Донце в пределах территории Войска Донского - повсеместно; на Дону ниже впадения Северского Донца - повсеместно; на Дону выше его впадения - в селениях 1-го Донского округа (последний населенный пункт по Дону бывшая станица Нижне-Курмоярская)⁸ и севернее в хут. Сизове (Чернышковской с/а Волгоградской обл.). Выше этой границы в казачьих селениях такого рода припевки не выявлены. В Волгоградской области они отмечены в отдельных населенных пунктах со смешанным или не казачьим населением.

Как у казаков, так и у донских крестьян-малороссов («хохлов») напевы припевок-тирад бытуют только в свадьбе⁹. В украинской традиции не вполне идентичные, но родствен[С. 224]ные формы зафиксированы в зимних и весенних календарных жанрах (например, на Подолье и Волыни)¹⁰.

Свадебные припевки-тирады сосуществуют в традиции с акцентными и цезурированными припевками-величаниями, контактными и прощальными песнями цезурированного стиха, исполняемыми на полифункциональные напевы на Северском Донце (до г. Белая Калитва - бывшей ст-цы Усть-Белокалитвенской) и Дону ниже его впадения. Вверх по течению Дона, в станицах выше впадения Донца появляются новые виды свадебных прощальных песен, в районе Цимлянского водохранилища - акцентного строя (девятисложники).

Сравнительное изучение записей свадьбы других славянских традиций показало, что подобные напевы характерны, прежде всего, для украинской свадьбы. Это подтверждает анализ публикаций славянского свадебного фольклора (белорусского, польского, русского). Признаком, позволяющим идентифицировать их с украинской традицией, является именно подобного рода тирадная форма, зафиксированная в многочисленных публикациях¹¹, а также бытование подобного рода припевок у донских крестьян-малороссов¹². Константными признаками всех этнических версий рассматриваемых видов является устойчивость корпуса поэтических текстов и их музыкально-ритмической организации, а также обрамляющих мелодических построений (начального и концевого). В то же время композиционное воплощение выступает как признак релевантный.

Припевки-тирады, таким образом, являются индикатором традиционной культуры, который несет информацию об ассимилированных ею элементах: тирады с шестисложным стихом в основе [C. 225]строфы, об украинском¹³, со стихом 5+3 свидетельствуют о западно- и южнорусском, белорусском, и в меньшей степени украинском элементе.

Несмотря на общность структуры ритуала и основных обрядовых действий, наличие общих для всей донской традиции политекстовых напевов, припевки-тирады, занимающие в нижнедонской свадьбе весьма значительное и все расширяющееся в наши дни место, позволяет противопоставить свадьбу нижнедонского и верхнедонского ареалов. При этом их границы определяются по течению Чира, не совпадая с условной, принятой в донской историографии границей Верхнего и Нижнего Дона в районе переволоки между Волгой и Доном (в настоящее время - Волго-Донской судоходный канал). Предположение это косвенно подтверждают и записи, сделанные в свое время А. М. Листопадовым и Ф. В. Тумилевичем от казаков-некрасовцев Краснодарского края (переселенцев первой волны) и репатриантов второй волны, выходцев из зоны, примыкающей к восточной границе рассматриваемого ареала¹⁴. В статье Ф. В. Тумилевича приведены лишь поэтические тексты, а напев из станицы Ново-Некрасовской «Братец татарин», опубликованный А. М. Листопадовым (ПДК, т. 5, № 217), не имеет признаков тирады (строфа АВ). Та же песня и с тем же что и в записи А. М. Листопадова напевом записана Л. А. Якоби от некрасовцев в Левокумском районе («Ставропольские напевы», с. 44, «Братец татарил»)¹⁵. Можно предположить, что ко времени ухода некрасовцев с Дона интересующие нас припевки уже были в составе донской свадьбы, хотя нельзя исключить и проникновения подобного свадебного репертуара и от подселявшихся в некрасовцам в Турции выходцев из западно- и южнорусских тер[С. 226]риторий.

Различие в мелодическом воплощении поэтических текстов в низовых донских и некрасовских селениях ставит перед нами еще одну проблему - времени формирования и распространения на Дону напевов рассматриваемых типов.

Для ее разрешения необходимы сопоставления с родственными в стилевом отношении напевами других жанров. Такое родство обнаруживается среди колядок-псальм. Сходство выявляется на уровне композиции и составляющих ее типовых мелодических элементов¹⁶. Происхождение этого пласта фольклора по-видимому может быть отнесено ко времени широкого распространения и проникновения в народную среду на Украине и Белоруссии партесного стиля церковного пения (XVI-XVII вв.). Внедрение партесного пения в богослужение на Дону происходило в XVIII в. Документы, подтверждающие его культивирование, как уже приходилось писать, относятся к последней трети века¹⁷. Массовый же исход с Дона казаков-некрасовцев, у которых тексты интересующих нас свадебных припевок выявлены с другими напевами, произошел, как известно, в начале XVIII в., т. е. еще до повсеместного внедрения этого стиля в певческую культуру Дона. Весь этот комплекс фактов подтверждает выводы, сделанные на основе картографирования и позволяет связать проникновение тирадных напевов в донскую свадьбу с интеграцией в конце XVIII - начале XIX в. в казачью культуру традиций крестьян-малороссов.

[С. 226]

Примечания

1.Ефименкова Б. Б. К типологии свадебных ритуалов восточных славян // Музыка русской свадьбы: Мат-лы науч. конф. - М.: КМиФ СК РСФСР, 1987; [С. 227] Байбурин А. К. Ритуал: между биологическим и социальным // Фольклор и этнографическая действительность / Отв. ред А. К. Байбурин. - СПб., 1992.

2. Причитания не зафиксированы лишь в нескольких населенных пунктах низовьев Дона - ст-це Старочеркасской, хут. Рогожкино (ст-цы Елизаветинской), хут. Недвиговка (ст-цы Гниловской). Групповое причитание из ст-цы Акишевской опубликовано А. М. Листопадовым (А. М. Листопадов. Песни донских казаков. - Т. 5. - М.: Музгиз, 1954, № 70). Экспедициями зафиксированы в хут. Холодном (ст-цы Мариинской) и хут. Рябичеве - от переселенцев из затопленной ст-цы Нижне-Курмоярской.

3. Групповое прикрепление текстов в наши дни часто лишь обозначено, так как с одним текстом фиксируется два-три текста.

4. Мы, как и другие собиратели, заимствуем этот термин из народно-певческой терминологии. В среде носителей донского фольклора им определяются короткие, лаконичные в отношении текста, нередко и напева формы - «короткаи», «малаи песни - припевки». Зафиксирован он как у казаков, так и у крестьян малороссов (у последних наряду с понятиями «частушки», «куплеты»). Правда, распространение термина в отличие от обозначаемого им явления не ареальное, а точечное.

5. Наметить территории распространения свадебных песен со стихом 5+3 пытался К. В. Квитка (Квитка К. В. Об областях распространения некоторых типов белорусских календарных и свадебных песен // Квитка К. В. Избранные труды: В 2 т. - Т. 1 - М.: Сов. композитор, 1971. - С. 173).

Оба рассматриваемых типа припевок опубликованы А. М. Листопадовым (Листопадов А. М. Песни донских казаков. - Т. 5. - М.: Музгиз, 1954. - № 76-77, 83, 88. Далее ссылка на издание ПДК.

6. Лапин В. А. Фольклорное двуязычие: феномен и процесс // Искусство устной традиции. Историческая морфология. К 60-летию И. И. Земцовского: Сб. ст. / Отв. Ред. Н. Ю. Альмеева. - СПб.: РИИИ, 2002. - С. 36.

7. Квитка К. В. Указ соч. С. 161.

8. Ст-ца Нижне-Курмоярская оказалась в зоне затопления Цимлянского водо- [C. 228]хранилища; записи от переселенцев произведены в ст-це Нагавской Волгоградской обл. в 1979 г.

9. Установлено исследованиями Т. С. Рудиченко и Т. А. Карташовой.

10. См. Пісні Поділля / Упор. С. В. Мишанич. - Київ: Наукова думка, 1976. С. 67, 73, 81 ;

11. Пісні Поділля / Упор. С. В. Мишанич. - Київ: Наукова думка, 1976; Народні пісні в записах Степана Руданського. - Київ: Музична Україна, 1972; Весільні пісні: У 2 кн. Кн. 1. - Київ: Наукова думка, 1982.; Весілля: У 2 кн. Кн. 1. - Київ: Наукова думка, 1970.

12. Карташова Т. А. Особенности свадебных песен донских малороссов // Традиционная культура: Научный альманах. - 2004. - № 4.- С. 94-95.

13. Припевки зафиксированы на территории как Правобережной, так и Левобережной Украины.

14. ПДК, т. 5, № 217; Тумилевич Ф. В. Свадебный обряд у казаков-некрасовцев // Ученые записки РГУ. - Ростов н/Д, 1958. - Т. XXXXV. Труды историко-филологического факультета. Вып. 6. - С. 153.

15. Ставропольские напевы: Сборник фольклорных песен / Сост. Л. А. Якоби. Ставрополь: КЦНК; ГП ИПФ «Ставрополье», 1998.

16. Колядки / Упор. И. Коваль. Львів: Гердан, 1991. С. 15, 22; Колядки / Упор. З. Бервецький: Пам`ятки України. Кн. 5. Київ 1990. С. 8; Богогласник: Внебогослужебные песнопения на праздники Господские, Богородичные и святых. М., 2002. – С. 129. Днесь созывает всю вселенную; Обиход нотного церковного пения. Ч. 3. Избранные песни из Богогласника. Репринтное издание [Челябинск], 1992. – № 13 Светло небо, со ангелы веселися днесь.

17. Рудиченко Т. С. Донская казачья песня в историческом развитии. - Ростов н/Д: Изд-во РГК им. С. В. Рахманинова, 2004. - С. 197.

Примечания к нотным примерам

Пример 1. Да не сад да вишенку содит

ПЗА в ст-це Краснодонецкой Белокалитвенского р-на Ростовской обл. в 1974 г. Исп. Щербакова В. И. 1909 г. р., Титова М. А. 1899 г. р., Попова М. И. 1921 г. р.

Пример 2. Месяц дорожку просветил

ПЗ в хут. Калинине Октябрьского р-на Ростовской обл. Бровченко Е. В., Джоловой в 1975 г. Исп. Смолякова Е. В. 1911 г. р., Кривошапкина В. М. 1933 г., Цыганкова Т. Т. 1927 г. р., Бокова Н. П. 1910 г. р., Подройкина З. А. 1927 г. р.

Пример 1. С. 229.

Пример 2. С. 230.

. «Постепенно сложилась яркая и добрая традиция»: Виталий Борисович Виноградов и Дикаревские чтения

sult — Wed, 03 Dec 2014 08:49:57 GMT

03. 11. 2014 в раздел "КАТАЛОГ СТАТЕЙ" была добавлена статья М .В. Семенцова «ПОСТЕПЕННО СЛОЖИЛАСЬ ЯРКАЯ И ДОБРАЯ ТРАДИЦИЯ»: ВИТАЛИЙ БОРИСОВИЧ ВИНОГРАДОВ И ДИКАРЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ

Пожалуй, самое яркое воспоминание о ныне, увы, покойном Виталии Борисовиче Виноградове – наша первая встреча в Армавире в 1994 году. Тогда я, заведующий отделом традиционных культур Краевого научно-методического центра культуры, готовил этнографическую экспедицию в компактное поселение ассирийцев – с.Урмия в Курганинском районе Краснодарского края и мой армавирский приятель представил меня Виталию Борисовичу. Мы общались несколько минут, я лишь обмолвился о том, что мне надо бы поработать в местном архиве и собрать необходимые исторические сведения о селе. Каково же было мое удивление, когда через некоторое время в армавирской газете появилась обстоятельная статья об Урмии, написанная одним из учеников В.Б. Виноградова на основе, собранного архивного материала и прямо адресованная мне. Тогда я понял, что Виталий Борисович это «человек дела», жизнь которого расписана по минутам, но который всегда найдет время, чтобы выручить тебя из сложной ситуации. В дальнейшем он не раз помогал мне, но наиболее значимой его поддержка проявилась в организации и проведении этнографической конференции Дикаревские чтения…

В 1994 году исполнилось 140 лет со дня рождения «отца кубанской этнографии» М.А. Дикарева, что вызвало интерес к личности ученого, чье имя долгие годы находилось в забвении. И хотя на официальном уровне юбилей ученого не отмечался, проведение Дикаревских чтений (1) в г. Белореченске было расценено научной общественностью края как попытка извлечения из Леты случайно попавшего туда имени. Особенную значимость этому событию придало участие в ней «маститых» ученых и общественных деятелей, доклады которых сделали бы честь научному форуму любого уровня : В.Б. Виноградова, В.Г. Захарченко, Н.И. Кирея. С такой серьезной заявки и началась жизнь конференции, история проведения которой насчитывает уже 18 лет…

Мне запомнилась встреча Виталия Борисовича, меня и еще нескольких участников первой конференции с фольклорным коллективом х. Кубанского Белореченского района. Мы побывали у них в гостях, и здесь В.Б. Виноградов раскрылся для меня как общительный, с неповторимым чувством юмора собеседник, умеющий найти подход к людям с различными характерами, вызывающий у всех искреннюю симпатию. До утра, за дружеским застольем, мы слушали казачьи песни и беседовали…

После Дикаревских чтений в Белореченске В.Б. Виноградов писал мне: «Высоко ценю завязывающиеся формы сотрудничества! Шлю приветы всем, кого видел и ощутил в Белореченске (при всем очевидном нашем отличии друг от друга)» (1). Наше сотрудничество продолжало развиваться. Во вторых и последующих Чтениях, помимо Виталия Борисовича, принимали участие представители его кавказоведческой Школы: Н.Н. Великая, С.А. Голованова, Ю.Ю. Клычников, Е.И. Нарожный, О.В. Ктиторова, Б.В. Виноградов и другие. Его брат – П.Б. Виноградов. Доктор исторических наук, профессор Ю.Ю. Клычников много сделал для развития конференции и ныне входит в Оргкомитет по проведению Дикаревских чтений…

В 2004 году исполнилось 150 лет со дня рождения М.А. Дикарева. В этот год состоялось 2 конференции Дикаревские чтения (10) : краевая и Севорокавказкая. Оценивая прошедший период, я отмечал, что все эти десять лет заключались в преодолении бесконечных финансовых и бюрократических проблем, защите от нападок разного рода чиновников-бюрократов и «научных деятелей». Если первых не устраивал «камерный» характер конференции, им хотелось большей помпезности, культурно-просветительского» размаха (конечно же, в ущерб научной состоятельности Чтений), то вторые, неспособные что-то сами создать, видели в Дикаревских чтениях удобный способ реализации своих честолюбивых амбиций и хотели, попросту говоря, «наложить лапу» на конференцию. И особые слова признательности я выражал Виталию Борисовичу за то, что он помог состояться Дикаревским чтениям : «Я благодарен академику Виталию Борисовичу Виноградову и возглавляемой им Школе за активное участие в конференциях, бескорыстную помощь и поддержку» (2)…

Сам Виталий Борисович так описывал наше знакомство и первые конференции: «Наше знакомство с видным кубанским этнографом Михаилом Васильевичем Семенцовым состоялось накануне учреждения Дикаревских чтений, превратившихся вскоре в регулярную, одну из самых авторитетных сперва на Кубани, а затем в границах всего Северо-Кавказского региона научно-практическую конференцию. В докладе первого же ученого форума я прогнозировал его перспективность для развертывания «дальнейших этнографо-фольклорных исследований». И не ошибся!» (3).

Виталий Борисович принял участие в семи конференциях:1, 4, 6, 7, 8, 9, 10 (Северокавказских) Дикаревских чтениях. По результатам конференций были опубликованы следующие статьи: «К проблеме изучения формирования этнического состава населения Кубани», «Открытия семейной генеалогии (учебно-просветительский аспект)», «Гребенский казак» А. Шидловского в контексте архивных и фольклорных данных», «Черты закубанской этнографии в неоконченной повести Н.С. Мартынова «Гуаша» (конец 1830-х гг.), «Маститый бард…героев пел», «Давид Гурамишвили – очевидец этнокультурного поля Северо-Восточного Кавказа первой трети XVIII века», «Фольклорно-этнографический антураж «чеченской песни» Н.С. Мартынова». Значимость Дикаревских чтений он видел, прежде всего, в том что на них уделялось внимание проблемам терского казачества, а также литературно-художественным произведениям, как этнографическим источникам. «С чувством глубокой благодарности отмечаю, что представители возглавляемой мной кавказоведческой Школы …многолетне и плодотворно связаны с Дикаревскими чтениями и их участниками, а также и то, что эта конференция уделяет постоянное внимание проблематике ныне репрессируемого националистами (при попустительстве кремлевских властей) Терского казачества и такому вроде бы непривычному, но достоверному фольклорно-этнографическому источнику как литературно-художественные произведения XVIII-XIX вв., созданные очевидцами этнических культур многонационального Кавказа» (4)…

В материалах I Всероссийского конгресса фольклористов Дикаревские чтения были названы среди восьми наиболее крупных и регулярно проводящихся общероссийских научных мероприятий (5).Это единственная на Юге России ежегодная этнографическая конференция. И хотя проблематика, которая рассматривается на Чтениях и меняется с годами (на сегодняшний день она касается, прежде всего, казачьих этнических групп), основное ядро участников конференции стабильно, хотя география Дикаревских чтений значительно расширилась (в их работе принимают участие представители различных регионов России и Украины). Сегодня уже нет необходимости доказывать научную состоятельность Дикаревских чтений. И тем больше, с глубокой и искренней признательностью, я благодарен В.Б. Виноградову за поддержку, в которой тогда нуждался. Ободряющие слова Виталия Борисовича, которые он адресовал мне в ту пору, много значили и навсегда останутся в моем сердце. «Молодец ты в своей системности к этой серии конференций и сборников! Постепенно сложилась яркая и добрая традиция» (6)…

ПРИМЕЧАНИЯ

1.Личный архив Семенцова М.В. Письмо В.Б. Виноградова от 3.06.95 г.

2.Семенцов М.В. От организатора конференции // Итоги фольклорноэтнографических исследований этнических культур Северного Кавказа 2003 год. Дикаревские чтения (10) : материалы краевой науч. конф. – Краснодар : ООО «Мир Кубани», С.156 – 157.

3.Виноградов В.Б. К 10-летию // Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Северного Кавказа за 2003 год. Дикаревские чтения (10) : материалы краевой науч. конф. Краснодар : ООО РИЦ «Мир Кубани», 2004. С.163 – 164.

4.Там же. С. 164.

5.Каргин А.С. О конгрессе и его задачах // www.centrofolk/ru.

Личный архив Семенцова М.В. Письмо В.Б.Виноградова от 9.02.05 г.

Впервые опубликовано: Семенцов, М.В. «Постепенно сложилась яркая и добрая традиция»: Виталий Борисович Виноградов и Дикаревские чтения[Текст] : материалы Всероссийской науч. конф., Краснодар, 7 нояб. 2008 г.; 2-4 дек.2011 г. / М.В. Семенцов // Итоги фольклорно-этнографических исследований этнической культуры казачьих групп России за 2008-2010 гг. год. Дикаревские чтения (15,16): избранные материалы двух Всероссийских научных конференций – Краснодар. : ООО Изд-во «Эдви» – 2013. – С. 109 – 113.

РОЛЬ СОСЛОВНОГО ФАКТОРА В ФОРМИРОВАНИИ СУБЭТНТЧЕСКИХ ОСОБЕННОСТЕЙ (НА ПРИМЕРЕ ДОНСКОГО КАЗАЧЕСТВА)

sult — Sun, 30 Nov 2014 10:02:44 GMT

17. 10. 2014 - в раздел "КАТАЛОГ СТАТЕЙ" была добавлена статья С.В. Черницына "Роль сословного фактора в формировании субэтнических особенностей (на примере донского казачества)"

Одним из признаков этнического развития в конце 1980 – 1990-х гг. стала активизация казачества. В литературе и разговорной практике утвердилось понятие “движение за возрождение казачества”. Оно развернулось в условиях кризиса и распада СССР, в обстановке нарастания межнациональной напряженности (1). В настоящее время при всех своих противоречиях казачество, особенно на Юге России, превратилось в заметную общественно-политическую силу.

Сказанное объясняет рост интереса к проблемам казачьей истории и культуры, многие из которых приобрели политическую окраску (2).

К числу таковых относятся вопросы происхождения казачества и его этничности. Последнее рассматривается не только в плоскости: являются казаки народом (этносом) или частью русского народа (субэтносом). Но не редко вопрос звучит так: «Казачество – народ (этнос) или сословие?». В периодических изданиях, а также в некоторых научных публикациях сословность казачества чаще всего отрицается, либо оценивается негативно. В данной работе мы попытаемся рассмотреть роль сословной принадлежности (сословности) в формировании этнокультурной специфики донского казачества. Выбор последнего объясняется многочисленностью Войска Донского, а также тем, что в этнографической литературе именно донские казаки, когда речь идет об иерархии этнических общностей постоянно приводятся как пример внутриэтнических образований (3). Это своеобразный эталон локальных групп.

Автор специально не рассматривает полемику по вопросу, являются ли казаки самостоятельным народом (этносом) либо субэтнической группой русского этноса (4), но придерживается второй точки зрения. На наш взгляд имеются присущие субэтнической группе признаки: культурно-бытовые и диалектные особенности, а также ярко выраженное групповое самосознание, которое порой противопоставляется общеэтническому.

Еще в 1980-х гг. в советской этнографической литературе рассматривалась такая категория как «иерархия этнических обществ». Отмечалось, что этнические общности составляют своеобразные иерархические структуры: метаэтносы (например, славяне), этносы (например, русские, украинцы), внутриэтнические образования (например, различные группы казаков, поморы и др. в составе русских) (5). По поводу последних нет единых названий и они обозначаются терминами «этнографические», «этнические», «субэтнические» или просто «локальные» группы. При их формировании играют роль различные факторы: территориальные, языковые, расовые, хозяйственные, конфессиональные. В контексте темы хотелось бы выделить социальные, связанные с наличием у групп в прошлом особого сословного статуса (6). К их числу можно отнести и донских казаков. Более того, следует обратить внимание на такие группы как азербайджанские шахсевены, ходосы в Чехии, хорватские граничары, цахары в составе монгольского этноса и т.д. Типологически эти локальные группы сближает с русскими казаками то, что они в прошлом имели особый воинский статус, отличавшийся от положения окружающего, в первую очередь родственного населения.

Противопоставление сословного и этнического начал в донском казачестве представляется некорректным. И здесь автор разделяет позицию тех ученых, которые признают сочетание вышеназванных традиций в культуре казачества.

Так, В. П. Трут, считая донцов этносом, в котором окончательное оформление всех его признаков не успело завершиться, признает его также сословием. Казаки являлись «…полноправными представителями сформировавшегося этноса, оформившегося в специфическое сословие», а противопоставление таких понятий как казачий этнос и сословие бесперспективно с научной точки зрения (7).

Связь этнического и сословного у донцов признает и Б. Н. Проценко. Исследователь не только отмечает наличие этнической и сословной культур в жизни казаков, но и предпринимает интересную попытку рассмотреть их на примере инициальных обрядов (8). При этом сословная культура «эксплуатирует» этническую (9).

А. И. Козлов, называя донское казачество субэтносом и даже – социосубэтносом, не только признает «переплетение» этнического и социального в его культуре, но и считает подобное специфичным для него (10). Все это оценивается отрицательно: «… Субэтнос оказался пленником в своеобразном коконе». Более того, вследствие сословных уз, «…казачество не преодолело первоначальной фазы и, по независящим от него причинам, не сумело развиться в этнос» (11).

Приведенные работы не исчерпывают всей историографии проблемы, но можно выделить следующее: во-первых, сословное следует после этнического; во-вторых, сословность оценивается негативно, как досадная причина, исказившая облик казачества. Не отрицая многих отрицательных последствий превращения донской вольницы в служилое сословие, попытаемся отметить некоторые положительные последствия.

Так, сословные рамки, особенно в 18 в., способствовали сохранению казачества в изменившихся условиях. Таковыми являются утрата пограничного положения с присущей ему военной опасностью; прекращение вольного военного промысла; изменение бытового уклада, связанного с переходом к земледелию; а главное – быстрый рост численности русского и украинского населения, то есть людей в языковом и культурном отношениях родственных донцам. Все это порождало перспективу растворения казачества в массе пришлого населения. Особенно велика опасность была в конце 17 – первой четверти 18 вв.

В этнографической литературе такой процесс называется внутриэтнической (эволюционной) консолидацией, выражающейся в слиянии отдельных локальных групп с основным этническим массивом (12). Известны примеры, когда утрата социального (сословного) статуса вела к быстрому размыванию культурных особенностей. Так, в одной из публикаций в газете «День» за 1862 год рассматривается положение потомков козельских городовых казаков, живущих в отдельной слободе. Анонимный автор делает вывод, что они «… ничем не отличаются от …мещан, кроме сохранившегося названия казаков, да владения землею» (13). Подобное также наблюдается в прошлом столетии у потомков южнорусских однодворцев, малороссийских казаков на Украине и др. Прекращение казаками-некрасовцами военной службы в качестве особой привилегированной единицы повлекла снижение их бытового статуса, а также быстрое разрушение воинской субкультуры. Как показывают наши полевые материалы уже на рубеже 19 – 20 вв. они не знали воинских игр, джигитовки. Информаторы, переселившиеся в 1960-х гг., сами себя оценивали как людей мирных (14). Можно возразить, что некрасовцы сохранили самобытную культуру. Но не следует забывать, что наряду с военно-сословными факторами здесь действовали и другие не менее существенные: языковой и конфессиональный (группа развивалась в иноэтническом окружении).

Тенденцию к «мирному расказачиванию» отмечают наблюдатели уже в 19 в., когда пишут (явно преувеличивая), что казаки мало отличаются от крестьян (15). Итак, на Дону сословные рамки «отделили» казаков от населения, родственного им, но имеющего иной, менее престижный статус. Тем самым были предотвращены процессы внутриэтнической консолидации.

Внутри служилого сословия не только сохранялись, но и складывались новые культурные формы, отражающие казачью специфику. Наглядно это иллюстрирует влияние военного костюма на мужскую одежду. В хуторах Вешенской, Митякинской, Старочеркасской станиц автору приходилось слышать выражение «носить лампасы», «быть в лампасах», как синоним – быть казаком. Интересно, что в современном казачьем движении униформа образца начала 20 в. воспринимается как народный казачий костюм (16).

Обязательная военная служба (сословная обязанность), сменившая вольный военный промысел, сформировала и особую систему социальных связей: односумство или полчанские отношения. В 1880-х гг. М. Н. Хорузин отмечал, что дружба мужей-сослуживцев переносилась и на их жен. Во время споров, по его наблюдениям, казачка могла заявить, что одна из спорящих ей родня, а другая – полчанка и именно ее она должна уважить (17). Таким образом, полчанские связи, сложившиеся при выполнении сословной повинности, соперничают с родственными. В литературе часто обращается внимание на многочисленные военизированные элементы в обрядности донцов, например, А. Казьмин в 1889 г. писал: «Все гуляния на Дону как частные, так и общественные, носят на себе сильный отпечаток военного казачьего строя. В особенности сильно сказалось влияние военной жизни в свадебных гуляниях». Исследователь обращает внимание на свадебный диалог в форме военных переговоров, на военную форму жениха и его спутников. «Поезд жениха-князя с его поезжанами представляет чисто военную дружину; она построена в шеренги по всем правилам военного искусства и под предводительством дружка сопровождает князя к венчанию». И вообще «… всякое торжественное общественное гуляние всегда сопровождается теми или иными военными упражнениями» (18). Разумеется, не всегда на Дону в 19 в. ритуалы были столь военизированы. Военно-сословные традиции все-таки ослабевали. Но многочисленные примеры говорят об их широком распространении еще в прошлом столетии и тем более в ранние времена.

Военно-сословная принадлежность проявлялась не только в возникновении новых культурных форм, но и в трансформации старых. Так, обряд «посажения» на коня (постриг, застрижка), имевший довольно широкое распространение в России, на Дону встречается только в казачьей среде. Скачки, верховая езда, известные в Сибири, южнорусских губерниях, на Юге Украины, утрачены неказачьим восточнославянским населением Дона. Это – атрибут казачьей культуры, который связан, по меньшей мере, с 18 в. с военной службой. Можно выделить компоненты этнические, которые предшествуют сословным, и – наоборот. Опыт их изучения отражен в уже упоминавшихся публикациях Б. Н. Проценко. Хотелось бы подчеркнуть, что сословные факторы придавали явлениям, широко распространенным за пределами Дона, «казачью» специфику, превращая их в этнически, точнее – субэтнически значимые.

Наконец, сословность повлияла на самосознание казаков, в котором прослеживаются военно-служилые мотивы. В казачьем фольклоре не просто постоянно фигурирует служба, но и само образование Войска нередко в песнях объясняется тем, что государь «пожаловал Дон и запольные речки» за заслуги. В сочинении Е. Кательникова, вышедшем в начале 19 в., казаки Верхне-Курмоярской станицы особо дорожили почетным прозвищем «царев слуга», ставя его наравне с официальными наградами (19) и т.д.

В заключение хотелось бы отметить, что при несомненных издержках сословности было бы упрощением говорить о ней только в отрицательном плане. Дальнейшие исследования вполне могут дать дополнительные аргументы о ее консолидирующем значении.

Примечания

1. Подробнее см.: Андреев А. П. Казачье движение в России: основные тенденции и противоречия современного развития // Проблемы истории казачества. Волгоград, 1995; Уланов В. П. Идеология казачьего движения: содержание и этапы формирования // Социально-экономические проблемы России и Северного Кавказа на исходе ХХ в. Ростов-на-Дону. Изд. Ростовского педагогического университета, 1998; Озеров А. А., Киблицкий А. Г. История современного донского казачества. Ростов-на-Дону. Ростиздат, 2000 и др.

2. Уланов В. П. Указ. раб. С. 258 – 266.

3. См.: Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса. М.Наука,1983г. С. 83.

4. Напр. Казачество-этнос см.: Трут В. П. Кто же они – казаки? Ростов-на-Дону. Изд. Приазовский край, 1995; Казачество-субэтнос см.: Донские казаки в прошлом и настоящем. Ростов-на-Дону. Изд. Ростовского университета. Изд. ГинГо, 1998.

5. Бромлей Ю. В. Указ раб. С. 82 – 88.

6. Бромлей Ю. В., Пучков П. И. Этнические общности: их типологическая и этнолингвистическая классификация // Природа 1983. № 4. С. 20.

7. Трут В. П. Указ раб. С. 16 – 17.

8. Проценко Б. Н. Этническое и сословное в духовной культуре донского казачества // Возрождение казачества (история, современность, перспективы). Тезисы докладов, сообщений, выступлений на V Международной (Всероссийской) научной конференции. Ростов-на-Дону. Логос, 1995. С. 93 – 94; его же Инициальные обряды как элемент духовной культуры донских казаков // Известия Высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. Общественные науки, 1996. № 1 С. 67.

9. Донские казаки в прошлом и настоящем… С. 394 – 395.

10. Козлов А. И. Откуда пошли и кто такие казаки (периодизация казачьей истории) // Проблемы истории казачества. Волгоград,1995. С. 177; его же Проблемы казачьего возрождения // Возрождение казачества (история, современность, перспективы)…С. 4; его же О путях возрождения казачества // Проблемы казачьего возрождения. Ростов-на-Дону. НМЦ Логос, 1996. Ч.1. С.5.

11. Козлов А. И. О путях возрождения казачества… С. 5.

12. Бромлей Ю. В. Указ раб. С. 238 – 239.

13. Шер…в А. Козельские казаки // День. 1862. № 26. С. 11.

14. Полевые материалы автора. Сборы 1984г. Архив Ростовского областного музея краеведения.

15. См.: Агафонов А. И. Область Войска Донского и Приазовье в дореформенный период. Ростов-на-Дону. Изд. Ростовского университета, 1986.

16. Гарбузов И. Лампасы // Голос казака. 1993. № 2 С. 23; Казаки. Вопросы и ответы. М., 1994. С. 38 – 39.

17. Харузин М. Н. Сведения о казацких общинах на Дону. М., 1885. С. 63.

18. Казьмин А. Частные и общественные гульбища на Дону // Этнографическое обозрение. 1889. Кн. 3. С. 1 – 2.

19. Кательников Е. Исторические сведение о Верхне-Курмоярской станице. Новочеркасск, 1886. С. 6.


	Впервые опубликовано :

Черницын, С.В. Роль сословного фактора в формировании субэтнических особенностей (на примере донского казачества) [Текст] / С.В. Черницын // Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Северо-Западного Кавказа за 2000 год. Дикаревские чтения (7) : материалы Региональной науч. конф., Краснодар, 28 сент. – 1 окт. 2001 г. – Краснодар : Изд-во «Крайбибколлектор», 2001. – С.35 – 41.